Почти не сумасшедший человек

Фраза Даниэля — не столько она, сколько интонация, с которой она была произнесена, и даже не это, а вполне искренняя гримаса отвращения и резкость, с какой Даниэль отодвинул стул — застали Кима врасплох. Он вздрогнул и встал, отступил к стене, подозрительно глядя на Даниэля, словно ждал, что тот спохватится и как-то пояснит вспышку. Не вышло: Даниэль гневно смотрел на него. Энеш развлекалась — по давней и тщательно лелеемой привычке, когда плохо представляла, что именно ждать, куда именно разовьется мизансцена. От слов Даниэля у нее только брови взлетели; она прислонилась к двери, сунула руки в карманы брюк и приготовилась наслаждаться спектаклем, каким бы дерьмовым он ни был. Ким беспомощно смотрел на нее, но не мог даже перехватить взгляд: Энеш с любопытством изучала Даниэля. Ее очки были сдвинуты на лоб, Энеш, скорее всего, была намерена использовать стандартную тактику: сначала расположить к себе собеседника, а затем вытянуть из него все грязные детали, — и, кажется, она была совершенно не против оказаться в ситуации, бесконечно далекой от стандарта. — Ты не будешь любезен объяснить, что за хрень ты несешь? — помрачнев, спросил Ким. — Какого хрена это здесь делает? — зашипел Даниэль, отодвигаясь еще дальше к стене. — Что Энеш Адами делает в собственной студии? — уточнил Ким, натянуто улыбаясь и, судя по сдвинувшися бровям, хищно прищуренным глазам, раздраженный до крайности. — Я готов был дать интервью тебе, я до этого с тобой работал, а не со всякими… — Даниэль клацнул зубами, прерывая фразу перед оскорблениями, которыми почти оплевал Кима, перевел дыхание и продолжил, шипя не хуже продырявленного гидрошланга: — Я собирался рассказать тебе все, что знал, тебе, понимаешь? Не всяким… светским… Странным образом Ким смотрел на ситуацию со стороны: Энеш открыто посмеивалась, с любопытством смотрела то на него, то на взбешенного Даниэля, тот — смотрел куда угодно, только не на дверь, рядом с которой стояла Энеш, сжимал кулаки, наливался гневным румянцем, на его шее — гибкой, сильной шее вздувались вены. Киму казалось, что и за дверями студии установилась напряженная тишина, словно неожиданная вспышка ярости привела в замешательство видавших виды людей. Он посмотрел на Энеш, надеясь, что она даст ему знак, указание, что делать дальше, как выходить из ситуации — та молчала, наслаждаясь и его растерянностью тоже. Ким попытался переключить внимание на Даниэля, но слова, которые тот выплевывал, не складывались в предложения, не приобретали смысл. Не в последнюю очередь потому, что Даниэль говорил с огромным трудом: складывалось ощущение, что на три слова, им произнесенные, приходилось не меньше двадцати, которые он вынужден был проглотить из-за внутренней цензуры, по какой-то причине активировавшейся. Не без труда, но у Кима начало получаться: слова Даниэля начинали приобретать смысл, и за ними все отчетливее проступало нечто иное, глубокое, скрытое ото всех, возможно, от самого его в том числе — органическое, ингерентное, страстное неприятие чего-то, что представляла собой Энеш. Вероятно, цвет ее кожи, что казалось глупым самому Киму: в нем тоже было несколько капель неевропейской крови, и это не мешало Даниэлю приятельствовать с ним, среди сослуживцев кого только не встречалось, и это никак не отражалось на их отношениях. Пол Энеш — не тот, который она для себя выбрала, и тем более не тот, от которого она отказалась — но само решение изменить себя настолько радикально приводило Даниэля в фанатичную ярость. К этому добавлялась нескрываемая охота Энеш до флирта и нежелание отказываться от физических удовольствий — она если не хвалилась открыто, то намекала, кто именно грел ее постель, и имен в послужном списке Энеш было изрядное количество; ее категорическое нежелание стыдиться своего тела, к чьему совершенствованию причастны не только мать-природа и собственные старания Энеш, но и бесконечное количество косметологов, врачей и прочих специалистов. Едва ли Даниэлю удалось бы сколько-нибудь внятно, доходчиво и последовательно объяснить, отчего сама мысль о том, что изо всех людей именно Энеш в качестве интервьюера ему неприятнее всего, но для людей, построивших карьеры на умении разглядывать за множеством оберточных слоев притворства, искреннего самозаблуждения и вполне сознательного самообмана истинные мотивы, в оговорках, выборе слов, жестах и мимике — подтверждения правдивости, искренности, его реакция не осталась непонятой. Киму — и намного чаще, куда отчетливей и мощней Энеш — не раз приходилось сталкиваться с чем угодно подобным: он в качестве не очень важных, но хорошо заполняющих лакуны в вещании и укрепляющих репутацию гуманного, политически корректного канала он пачками публиковал сюжеты о предубеждениях в отношении сексуальных, этнических и религиозных меньшинств, Энеш сама была объектом всех подобных чувств, сознательно или случайно, по воле обстоятельств оказывалась в эпицентре столкновений, вызванных ими. Ким мог предсказать, какие аргументы Даниэль приведет, и дополнить их многими другими, и чем больше он слушал яростные, эмоциональные обличения, тем больше мрачнел: Даниэля-де не прельщала необходимость открывать душу светской потаскухе и человеку, неспособному ценить собственную натуру, он-де был уверен, что Энеш — оно — органически не сможет допустить появления на свет серьезного репортажа на серьезную тему, и интервью брать неспособна, если они не вертятся вокруг пластических операций или цвета помады. И что он рассчитывал, что важная, опасная, скандальная информация, которую он собирал с весомым риском для собственной жизни, не говоря о карьере — от нее ничего не осталось, которая способна сокрушить не одну репутацию, будет готовиться к публикации на серьезной платформе, обладающей влиянием, а не на развлекательном канальчике, где только и способны, что ругаться друг с другом да обсуждать, кто из медийных звездочек с кем спит. Поначалу Ким порывался опровергнуть аргументы — они как один были демагогическими, многократно слышанными и преподнесены были не самым элегантным образом. И точно так же ему становилось очевидно, что Даниэля волнует исключительно собственная внезапно активировавшаяся праведность, на других ему было в этот момент глубоко наплевать. Энеш рассеянно поглаживала дужку очков — она в восхищении и каком-то материнском умилении наблюдала за ними. Ким поднял руку. — Замолчи, — негромко сказал он, не особо надеясь, что Даниэль подчинится. — Жаль, что с интервью ничего не получится. Если хочешь, тебе вызовут такси. Выход у тебя по правую руку, дальше дорогу найдешь. Энеш не без удовлетворения ухмыльнулась, но тут же напустила на себя озабоченный вид, когда Даниэль развернулся к ней. Она резво отступила от двери, чтобы не создавать у него на пути никаких препятствий, и взгляд, брошенный ею вслед, был полон тревоги и раскаяния. Ким встал — с трудом, и ему показалось, что он может не удержать равновесие, а то и вовсе позорно упасть в обморок — и подошел к двери, закрыв ее и упершись рукой, он тяжело вздохнул, уткнулся головой в плечо Энеш и пробормотал: — Прости, я никогда не думал, что он вывернет все таким образом. — Брось, — неожиданно радостно ответила Энеш. Когда Ким оторвал голову от ее плеча и подозрительно заглянул в лицо, она озорно улыбнулась ему и подмигнула. — Девочки — и мальчики, — уточнила она томно и блаженно закатила глаза, — хором уверяли меня, что он просто невероятно, ослепительно и несравненно хорош, я не могла не убедиться в этом лично. С моей стороны это было несколько неосмотрительно. Но его реакция на меня не неожиданна, тебе не за что винить себя, сокровище мое. Ким хмыкнул и попытался засмеяться. У него не хватило сил на это; Энеш пришлось вести его к креслу и усаживать. По пути она успела приказать принести воду, ичерез минуту в дверь сунула голову одна из ассистенток и осторожно вошла. Поставив на стол поднос, она печально посмотрела на Энеш: — Что вы сделали с этим красавчиком? Он выскочил, как будто вы ему тут показали что-то совершенно ужасное. Снимки любимой группы без грима? Цены на жилье и коммунальные услуги в Норвегии? — У этого прекраснейшего Аполлона оказались несколько эксцентричные представления об интервью, — радостно ответила на это Энеш. Ее настроению можно было только позавидовать; Ким хмыкнул, покачал головой и положил голову ей на бедро — Энеш сидела на письменном столе перед ним, успокаивающе поглаживая по плечу — Бывает, — протянула ассистентка, горя любопытством. Потоптавшись еще немного, она ушла: Энеш ворковала над Кимом, тот тяжело вздыхал и пытался острить; возмущаться, обсуждать, что случилось такого, что прекрасный Аполлон с сенсацией века выскочил, как ошпаренный и унесся прочь, никто из них не намеревался. Ким, помолчав, признался: — Я никогда не задумывался, что в его голове может быть столько дерьма, и оно проявится так внезапно. Энеш, мы знакомы не так чтобы хорошо, приятели — да, и разделяем многие взгляды, но что для нас всегда было точками соприкосновения — это политика, служба, все такое. Это всегда было взвешенно, осторожно, если хочешь, политкорректно, я действительно не предполагал ничего такого. — Ты и не должен был. Прости старушку, я поддалась всеобщим восторгам, не могла отказать себе в удовольствии полюбоваться на красавчика, да еще офицера. — Энеш прикоснулась губами к его волосам, отстранилась и подняла его за подбородок. — Ничего нового он не сказал, все это я слышала многократно и давно перестала обращать внимание. Не вини себя, малыш. Жалко, что сорвался такой любопытный сюжетец, но для твоей истории века это наверняка не будет иметь никаких последствий. Ким фыркнул: — Бог мой, старушка… — Он вздохнул. — Только во имя красивой картинки, персонификации, чтобы расположить зрителя. Он был бы хорош, но едва ли сюжет с ним превратился в историю века. Вообще пришлось бы хорошо поломать голову, чтобы вписать его в ту историю. Имена-то встречаются везде, но… все-таки это разные вещи. По правде говоря, Энеш, я наивно рассчитывал, что интервьюировать его будешь как раз ты. Я неплохой интервьюер, но это все-таки не моя сильная сторона, у тебя это получилось бы куда лучше, куда эмоциональней, что ли. Ким поднял на нее усталый взгляд. Энеш внимательно смотрела на него, казалась куда отстраненней, задумчивей, расчетливей. Она спросила после затянувшейся паузы: — С чего ты взял, что меня мог заинтересовать именно этот тип? — Потому что это именно твой тип истории, — усмехнувшись, ответил Ким. — Несправедливость из-за цвета кожи, пола, ориентации, предвзятое отношение окружающих и все такое. Социальная несправедливость в частном ее проявлении, никаких глобальных катастроф, только отдельные случаи. Но так, чтобы их примерить к себе мог всякий. Твое с ним интервью могло оказаться потрясающим медийным событием… едва ли принесло награды, но о нем могли бы вспоминать годы, если не десятилетия. Ты замечательный интервьюер, Энеш. — Ким снова прижался лбом к ее бедру и глухо закончил: — И как бы ты ни старалась убедить всех и вся, ты не можешь не вмешиваться в такие вот дела. Энеш погладила его по голове. Она глядела на экраны перед собой, ее брови были скептически подняты, но сверх того никак на его слова не отреагировала. Ким выпрямился и глухо сказал: «Прости». Она скрестила руки на груди и улыбнулась ему. — Я думала, ты попросишь меня убраться, чтобы вы могли поработать, — произнесла она наконец. Он отвел глаза и повернулся в сторону. Энеш звучала легкомысленно, вполне могла быть искренней, но ее слова, произнесенные небрежно, как нечто вполне объяснимое и приемлемое, что никак не поставило бы под угрозу ее авторитет в студии и их с Кимом неожиданно теплые, бесконечно близкие и доверительные отношения, неожиданно оказались для него очень болезненным ударом. Ему пришлось задержать дыхание и медленно выдохнуть, молясь при этом, чтобы Энеш не заметила ни его растерянности, ни лихорадочно бившегося сердца, ни всеохватывающей вины. Она пришла ему на помощь — спасла его, по большому счету — от судебных разбирательств, в которых он затерялся бы, будучи крохотным, но очень неудобным кому-то камешком, а до этого словно по прихоти подбрасывала ему некие сведения, облегчавшие Киму если не жизнь, так работу. Пусть сама Энеш удовлетворяла собственные интересы, пусть ей были выгодны те скандалы, которые она энергично и очень ловко разворачивала вокруг Кима, но это не значило, что его задержание, увольнение и прочие неприятности были единственной скандальной темой, из которой только и можно развернуть мощную медийную истерику — наверняка у Энеш были на заметке еще несколько тем. И все после того, как Ким по прихоти, по непоколебимой уверенности в собственном таланте и жажде иной славы и работы сбежал от нее. Энеш взъерошила ему волосы и пошла к свободному креслу. И в дверь просунулась голова другого ассистента Энеш. — О прекрасная и несравненная, — возопил он, — о неподражаемая и гениальная! О решительный и несокрушимый, тут ваш гость хочет чего-то от вас. Я исчезаю? — И делаешь это патологически медленно, милый. Брысь! И кофейку нам принеси! Со вкусностями, золотко! Даниэля втолкнули в комнату, дверь за его спиной закрылась. Энеш переводила любопытный взгляд с мрачного Даниэля на угрюмого Кима, сгустившееся напряжение не волновало ее нисколько. — Я решил, что не следует менять планы, — выдавил Даниэль. — С моей стороны это было непростительным срывом. Энеш подскочила к нему и замерла, протягивая руку. — Назовите это истерикой, милый. В этом нет ничего зазорного, вполне ожидаемая психологическая симптоматика на некие давние и тяжелые воздействия со всех сторон. Несчастные слабые создания, именущие себя настоящими мужиками отчаянно цепляющиеся за архаичный концепт «настоящего мужика», отвергают саму возможность у себя эмоций, что и тянет за собой самые неожиданные последствия. Но я рада, что вы оказались достаточно разумны, чтобы не отказываться от приятельства с Кимом. Он не заслужил такой несправедливости. Даниэль посмотрел на руку, которую Энеш держала перед собой, но своих рук из карманов брюк не вытянул. — Она не заразна, — буркнул Ким, глядя в сторону. — Поверь, желание сменить пол не передается тактильно. Твои яйца ты сохранишь даже после кожного контакта с ней. Энеш засмеялась. — Дорогой, кому как не тебе, известно, что и я от своих не отказалась, — беспечно воскликнула она, опуская руку. — Но Ким прав. Очень даже прав. Не стоит опасаться за свою мужественность, отираясь в одном со мной помещении. Она потрепала его по плечу — Даниэль резко отстранился — и вернулась к креслу. Энеш всплеснула руками: — Будем считать, что мы представлены друг другу, и вполне можем переходить к работе. Но сначала кофе. Не обращая внимания на угрюмое молчание Даниэля и односложные реплики Кима, Энеш рассказывала о студии, желании немного переориентировать влог: по большому счету, сам он уже составлял хорошо если треть концерна, помимо него, существовало немало направлений деятельности, приносивших сравнимый, если не больший доход. И, разумеется, она горела желанием заняться всерьез социальными проблемами; в этом не было ничего удивительного, Энеш активно ввязывалась в самые разные стычки, с ее подачи было организовано и вполне активно функционировало несколько фондов, она сама охотно соглашалась на участие в разных благотворительных акциях, но этого казалось — в первую очередь, ей самой — недостаточно. Это же могло расположить Даниэля к ней, потому что Энеш, поверхностно ознакомившись с конфликтом, в который тот оказался втянут, была полностью согласна с Кимом: интервью с Даниэлем могло оказаться лакомым кусочком в портфолио ее влога. Ким помалкивал, изредка только откликался, когда Энеш обращалась напрямую к нему; но это были простые фразы, вроде «не так ли, Ким? Ты согласен со мной? Правда ведь?», и можно было угукать в ответ, создавая видимость диалога. Даниэль был мрачен, избегал встречаться с ней взглядом, но помалкивал. Не пытался язвить, не огрызался, вел себя почти прилично. Энеш кокетливо сдвинула очки со лба на нос, и Ким недовольно протянул: «Энеш!», — опасаясь, что она начнет снимать. Она лукаво ухмыльнулась в его сторону, стянула очки с носа и внимательно посмотрела на стекла. — Ах, детки, кажется, мне нужно заняться делами. И если я знаю моих ужасных и злобных секретарей, это подразумевает оказаться как минимум в трех местах одновременно. Впрочем, очень хочу надеяться, что вы не будете скучать в мое отсутствие. Ким, милый, ты знаешь, что мои деточки в твоем полном распоряжении. Если что понадобится — только скажи. Она встала, чмокнула Кима в щеку и сунула руки в карманы. — Не настаиваю на рукопожатии, месье лейтенант, дабы не осквернить ваш эпидермис моими презренными ДНК. Но все-таки рассчитываю на интервью с вами. Не личного рейтинга ради, а в пользу кое-каких фондов, один из которых готов заняться вашим делом в том числе. — Она посмотрела на Кима, снова перевела взгляд на Даниэля — тот уже поднялся с кресла, стоял, вытянувшись, смотрел перед собой. После последних слов Энеш он покосился на Кима. — Тот же, который обеспечил и меня юристами, — пояснил тот. — Кстати, если я прав, то что-то около сорока процентов случаев дискриминации, которые сейчас находятся у него в работе, как раз так или иначе случились в армии. Я не особо осведомлен о его работе, но помощники Энеш наверняка просветят тебя куда более основательно. Энеш согласно кивнула и продолжила: — И, разумеется, все те же помощники поговорят с вами о гонораре. Дабы еще больше смягчить пилюлю. — Она неожиданно заломила руки, прижала их к груди и скривилась в болезненной гримасе: — Мне не хотелось бы, чтобы вы чувствовали себя униженным и обделенным! Ким саркастично хмыкнул и потянулся к кофейнику. — Посмотрим, — выдавил Даниэль. Энеш ушла, Даниэль, поколебавшись, снова сел. Ким развернулся к нему, держа обеими руками кружку с кофе. — Я не в курсе, что именно предложат тебе менеджеры Энеш, — честно признался он, желая верить, что это звучало без осуждения, неприязни и подобного. — Изначально речь шла, чтобы использовать твои сведения в более крупном расследовании, которое третьими-пятыми путями выходит на коррупцию в армии и сенате. Сейчас, как ты сам понимаешь, мои возможности сильно ограничены. Если честно, я сейчас, пожалуй, честно могу признаться, что даже если бы сорок восьмой решил поддерживать меня и все-таки выступить с критикой нынешнего правительства, едва ли бы это спасло мою задницу и эту тему. Поэтому, если тебя не устраивает работа со мной и группой Энеш, я не могу предложить ничего другого. Разве что обеспечить парой контактов. Некоторые добились большей свободы, их положение не такое безнадежное, возможно, они заинтересуются тобой. — И как долго мне придется ждать, пока все это опубликуется? — насмешливо хмыкнув, полюбопытствовал Даниэль — он очевидно не ожидал никаких оптимистичных прогнозов. Ким пожал плечами. — Нормальный рабочий процесс — до полугода. Не думаю, что тебе интересно знать о всех согласованиях, проверках, контрпроверках, консультациях и так далее — они занимают больше всего времени. И… — Ким задумчиво заглянул в кружку, помолчал немного, продолжил: — Честно признаюсь, твоя тема, твоя история — они могут оказаться не самыми перспективными. Особенно для крупных каналов. Тем более через полгода. — Я понимаю. — Даниэль резко встал и прошелся по комнате. Места в ней было мало, и он как-то без особых усилий занял его почти целиком. Он подошел к экранам на стене, провел по ним пальцами, изучил фотографии на доске, заметки, графики, списки, в которых Ким разбирался с трудом. Он развернулся к двери, словно готовясь к появлению конвоя из четырех военных полицейских и военного прокурора, явившихся арестовывать его, понаблюдал немного за тем, как за стеклами перемещались фигуры — быстро, суетливо, много. Пожевав губы, он сказал: — Я не хочу иметь ничего общего с Энеш Адами. Только и всего. Это так сложно? — Нисколько. Это твое право. И мы оба поняли это очень хорошо, — меланхолично ответил Ким и отставил чашку. — Дело в том, что… — Он оперся локтями о колени и переплел пальцы. Не поднимая головы, продолжил: — Я — совсем незначительная величина. У нее — за полмиллиарда подписчиков. Что я сделаю для ее канала, будет всего лишь одним репортажем на ее канале. А их много, я могу навскидку привести около двадцати значительных, и они даже получили вполне весомые журналистские премии, мне с этим не тягаться. Дело в том, что она — один из лучших интервьюеров. Не по официальной статистике, она заведомо составляется таким образом, чтобы выкинуть таких, как Энеш и ей подобные. Неформатный журнализм, понимаешь? — Ким поднял на него глаза. Даниэль перехватил его взгляд, нахмурился и отвернулся. — Количество просмотров, референций, бог мой, даже количество репортажей, почти на девяносто процентов повторяющих ее же сюжеты, просто размещенных на традиционных каналах, не принимается в расчет. Собственно, ничем это от твоей реакции не отличается. И, в общем, наверное, эти академии или фонды или прочая дрянь — правы. Формально. Но это не меняет того прискорбного факта, что у Энеш куда больше влияния на общественную динамику, чем они хотели бы признать. И если интервью с тобой будет делать она, обоссутся многие. Если это буду делать я — оно будет деловым и сухим, но пройдет незаметным. Даниэль фыркнул и отвернулся, зашел за стол. Ким подкатил кресло туда же. — Я хотел, чтобы это было не интервью, а рассказ о том, что именно происходило в опосредованной близости от меня. Мне плевать на то, сколько зрителей привлечет моя физиономия на экране. Я не хочу славы. Я… — Даниэль хмыкнул. — Ты можешь назвать это жаждой мести и не ошибешься — я хочу рассчитаться с ними. Но я хочу, чтобы это прекратилось, понимаешь? — Без твоей физиономии эта кампания будет иметь мало смысла, — предупредил его Ким. — Я готов пожертвовать своей физиономией, черт побери! — воскликнул Даниэль и ударил кулаками по столу. — Я просто не хочу… — Так об этом и речь! — перебил его Ким. Он тоже встал и уперся руками в стол. — Я делаю репортаж. Я делаю все возможное, чтобы он вышел в эфир как можно скорее, может, на той же неделе, когда будут формироваться коалиции и правительство. Но чтобы к нему привлечь внимание, как можно больше внимания, все возможное внимание, нужен не только эфир во влоге Энеш, нужна сама она рядом с тобой. И поверь мне, она сделает все, чтобы вас слушали все ее подписчики. Даниэль затряс головой, усперся лбом в столешницу и сцепил руки на затылке. — Я не хочу сидеть с… Адами в одной студии. Понимаешь? Ким засмеялся. — А я думал, что это я — неблагодарный трус, — негромко сказал он, отсмеявшись. — Будешь дёнер или что-нибудь такое? Он пошел к двери. Даниэль ухватил его за предплечье и потянул на себя. — Я не трус! — Конечно. Какие-то особые пожелания насчет еды есть? Даниэль отпустил его предплечье и воздел руки. — Ах прости, что мне не хватает вашей либеральности и способности противостоять стереотипам. Я всего лишь боевой офицер, мне о таких тонких материях думать не доводилось. Хорошо, я постараюсь вести себя как можно более цивилизованно. Еще требования? Ким приблизился к нему вплотную и оскалился: — Я не знаю, какие у тебя представления о студийной работе, но не рассчитывай, что мы будем готовы за два часа. Не рассчитывай, что интервью Энеш будет готово за пятнадцать минут. Настраивайся на часы работы с ней. Мы пока не согласовывали расписание, но сделаем это в ближайшее время. Выйдя, Ким пошел было к кухне, но остановился на полпути и прислонился к стене. Он делал вид, что изучает сообщения на комме, хотя едва ли кто-то писал ему; на него не обращали внимания, суетливо пробегали в обе стороны. Необходимости самому идти за кофе и бутербродами не было — Киму нужна была передышка, пауза, чтобы привести в порядок мысли, стряхнуть клочки иллюзий, которыми он тешил себя столько времени, оказывается, в отношении всех людей подряд. Он зашел в туалет, умылся холодной водой и долго мыл руки, пока они не заныли от холода. Он вернулся с обедом для них обоих — Даниэля в это время наперебой угощали кофе двое ассистентов. — Добрый день! — грозно произнес Ким, пытаясь не расплыться в понимающей улыбке. Ответом ему были озорные смешки и недоуменный, немного виноватый, но вполне довольный взгляд Даниэля. Вечером Энеш в сопровождении оператора, звукорежиссера и двух помощников с максимальным комфортом разместилась в ВИП-ложе в концертном зале. Ей составляли компанию продюсеры, владелец комплекса и человек, занимавший очень важное место в почти бывшем правительстве. Концерт был обычным, проходным развлечением, но группа новомодной и собирала неплохую публику — не в последнюю очередь благодаря изворотливости продюсеров. Энеш болтала с ними на околоэстрадные темы, задавала вопросы, со вдохновленным видом выслушивала ответы, флиртовала и пребывала в наилучшем расположении духа. Ее хорошему настроению способствовали и сообщения от Кристиана: он сообщил ей, что вынужден задержаться на Балканах, но уже отсчитывает минуты до того благословенного момента, когда шины его самолета коснутся асфальта в аэропорту Гамбурга. Энеш самодовольно ухмылялась и продолжала интернет-флирт с ним; ее фразы становились все более многообещающими, она намекала Кристиану на былые встречи и строила планы на будущие, при этом оживленно болтая с собеседниками о концерте, разбрасываясь комплиментами и безудержно хваля шоу. Спроси ее кто, что именно она видела на сцене, Энеш впала бы в глубокую задумчивость, если бы по непонятным причинам возжелала быть искренней; скорее всего отделалась бы стандартными фразами. Она уже прикинула, что заметку во влоге можно сконцентрировать на обаянии продюсеров и их неистощимой фантазии, ввернуть несколько раз «посредственность» в двусмысленных предложениях и в самых туманных воображениях поинтересоваться, будет ли следующий их проект таким же выхолощенным как предыдущие. Мысль о шпильках, рассованных по тексту заметки, вдохновляла Энеш, желание знать как можно больше о настроениях в правительстве подстегивало к заинтересованным и при этом ядовитых вопросах. Представление на сцене интересовало ее куда меньше, тем более один из помощников за ее спиной мог подготовить отличный обзор шоу, а в более интимной обстановке указать ей на все удачные и неудачные моменты и объяснить их с маниакальной дотошностью. Она чуть не подпрыгнула, когда на комм пришло сообщение от Саула: «Что ты делаешь на этом робошоу? Кто заплатил тебе за рекламу? Как поживают твои вкус и здравый смысл?». Она написала в ответ: «Страдают, спасибо за сочувствие. Как тебе моя компания?». «Насыщенные идиоты. Я приземляюсь через три часа». Энеш бросила комм на колени и сложила поверх руки. До конца представления оставалось что-то около получаса, но вечеринка после него могла растянуться. Немного поерзав, сделав вид, что наслаждается шоу — оператор как раз переместился для более привлекательного ракурса, — она набрала ответ: «Буду счастлива возможности подоткнуть одеяло на сон грядущему финансовому монстру». После такого обещания происходившее мало интересовало Энеш, не спасал ни кофе, ни намеки продюсеров на значительные финансовые вложения в ее компанию, создаваемую и расширяемую вокруг влога. Энеш с трудом удерживала в рамках нетерпение; при первой же благословенной возможности — двое из помощников зевнули почти одновременно, не сдержала зевок она сама — Энеш решительно приказала всем отправляться по домам. — А заметка? — спросил ее помощник. — Милый, нет ничего, что невозможно было бы закончить за пять минут до дедлайна, — отмахнулась Энеш. — Отправляйся домой и как следует отдохни. Если сделаешь текст, отлично, нет — отредактируем наживую. А я слишком хорошо ощущаю возраст, чтобы развлекаться двадцатью двумя часами рабочего времени подряд. Старушке необходимо расслабить мышцы и избавить от лишней нагрузки кости. — Но для тебя это ни в коем случае не значит сменить десятисантиметровые шпильки на унылые слиперы, — радостно оскалилась другая помощница. Энеш высокомерно повела плечом. — Еще немного, Минни, и я начну подозревать, что ты заставишь меня носить бюстгальтер, — оскорбленно произнесла она. Ее помощница всплеснула руками и заулыбалась еще шире: — Что ты, Энеш! Так далеко моя забота о твоем здоровье не простирается. — Хотелось бы верить, — буркнула та и громогласно потребовала, чтобы все — немедля — отправлялись по домам и не утомляли старушку Энеш своими мелочными придирками. Затем, отпустив водителя, она ехала в такси, каждые две минуты проверяя комм — ей было давно и хорошо известно, что Саул вспоминает о ней, когда ему что-то нужно. Это могли быть самые разные вещи: несколько фраз в записях ее влога, после которых конкурентам Саула приходилось долго и утомительно доказывать свою надежность, интервью в несколько минут с интересующими его людьми, и после него Саул получал информацию, с которой подбирался к ним совсем близко. Иногда — совсем редко — ему было скучно, и он хотел видеть Энеш для развлечения. Никогда — на людях. Очень редко их встречи длились больше шести часов; Энеш могла припомнить один-единственный отпуск длиной в целых двое суток, не более. Она отлично понимала, что это не изменится никогда: из-за самого Саула, его семьи, из-за того общества, в котором он обосновался и которым жаждал править. Из-за собственных представлений о том, для чего хороша была она — и их невозможно было уничтожить, как бы Энеш ни старалась, какой бы почасовой гонорар ни получали ее психотерапевты. Но Саул отправлял ей сообщение, и она упрямо отправлялась прямо в жерло печи. Лифт остановился на этаже, Энеш долго стояла, глядя на проем, в тысячный раз пытаясь убедить себя собраться с духом и отправиться домой. Но вышла и направилась к двери — неторопливо, с торжествующей улыбкой на губах. Если за ней следили камеры, то Саул наверняка изучал ее лицо, чтобы разглядеть неуверенность, нерешительность, беспомощность, любые слабости, которые потом использовал бы против нее. Она остановилась у входной двери, и замок кликнул, размыкаясь. Она толкнула дверь и вошла. В прихожей воскликнула, скидывая с плеч пальто: — Возлюбленный мой! — Дорогая, неужели ты была на «Манон Леско» и теперь жаждешь потоков слез от своей несчастной доли? — донесся до нее ленивый голос Саула. Энеш вошла в гостиную. Он сидел на диване с бокалом вина в руке, уперев ногу в столик, одетый только в пижамные брюки, свежевыбритый, возможно, с сырыми еще после душа волосами; она замерла в проеме, и Саул протянул руку ей навстречу. Она сбросила туфли и неторопливо пошла к нему. Устроившись рядом с бокалом в руке, она потянулась за поцелуем. — Как ты можешь терпеть эту дрянь? — поморщившись, спросил он. — Ты имеешь в виду сегодняшнее шоу? — Энеш звонко засмеялась. Саул кивнул, она пожала плечами. — О, возлюбленный мой, ради восторгов моих бухгалтеров я готова посещать даже третьесортные реалити-шоу. Кстати, ты не представляешь, с какими людьми я общалась там. Саул поднял брови, гладя ее по спине и играя с локонами. Энеш рассказывала — стараясь при этом называть имена, никак не интересные ему, но звучать предельно саркастично, чтобы вскользь упомянуть сенатора, состоявшего в важной для Саула комиссии. Он делал вид, что его не интересует ничего из рассказанного ею, но все-таки задавал вопросы: о группе и ее продюсерах, почетных гостях — и так же небрежно о сенаторе. Немного развлекшись ее рассказами, Саул принялся снимать с Энеш пиджачок, долго, неторопливо гладил ее тело — и она выгибалась под его руками, наслаждаясь тем, как скользили по ее коже ладони, касались ее груди губы Саула. Он задавал вопросы о том, что еще Энеш делала в его отсутствие, кого ей удалось уложить в собственную постель, кого выгнать из нее. Постепенно его ласки становились агрессивней, а вопросы все реже; он подхватил Энеш под ягодицы и встал. — Что-то новенькое, — выдохнула она, обхватив Саула ногами, положив руки на шею, глядя на него сверху. — Каких-то жалких пятьдесят тысячелетий, или сколько там сапиенсы насчитывают, — хмыкнул Саул. — Или тебе хочется продемонстрировать независимость и самостоятельно отправиться к кровати? — Меня устроит и этот диван, — промурлыкала Энеш, склоняясь, чтобы поцеловать его. Он поморщился вместо ответа. Спустя немного времени Энеш нежилась на простынях, лежа ничком, не ощущая сил даже для сытых потягиваний. Саул возвращался с кухни. Кровать прогнулась, он сел рядом и погладил Энеш по спине. — Такое ощущение, что тебя давно никто не трахал, — лениво заметил он. — Иногда… очень часто, возлюбленный мой, я занимаю невыносимо активную позицию. Невыносимо для твоего самолюбия, разумеется, — невнятно проговорила Энеш и повернула к нему голову: Саул с интересом изучал ее. — Или, ненаглядный мой, в твоем обществе только ты обладаешь такой привилегией? Он нагнулся и поцеловал ее. — Возлюбленная моя, я не сомневаюсь в твоей активной жизненной позиции. Общественной тоже. Ты все еще горишь желанием посвятить львиную долю твоего эфира всяким там ужасным и судьбоносным расследованиям? Энеш закатила глаза. Саул взял кусочек сыра и поднес ей ко рту; Энеш послушно взяла кусочек и коснулась его пальцев мимолетным поцелуем. — Кстати, как поживает твоей юный друг? Наконец повзрослел? Энеш потянулась и перевернулась на бок, поднялась на локте и взяла с подноса еще кусочек. Неторопливо прожевав его — и Саул тоже не произнес ни слова, ни звука во время всего ее представления — она медленно и размашисто кивнула. — Боюсь, дорогой, он не просто повзрослел. А — я боюсь прозвучать патетичной и пасть слишком низко в твоих глазах — постарел. Ну, ты знаешь: утратил энергичность и решительность, потерял целеустремленность и амбициозность. Стал сомневаться во всем, бояться всего, подозревать всех. Невозможное создание. Перемахнуть пять десятилетий за жалкие… сколько там — одиннадцать? Двенадцать? Тринадцать месяцев? — Ты никогда не упадешь в моих глазах, о царица, — усмехнулся Саул. — Ибо трон твой надежен, как сама смерть. И чем он занимается сейчас? — Этой своей историйкой. — Энеш подняла глаза на Саула. — Я бы даже сказала: твоей историйкой. И что вселяет в меня невероятное благоговение, о возлюбленный. Этот сопливый старик, этот престарелый юнец мог запросто спровоцировать интерес та-а-аких структур к твоей персоне, что просто дух захватывает. — К моей персоне, неукротимая моя любовница? — удивился Саул и устроился на боку, к Энеш лицом. — Я чист перед законом. Как самое беспримесное стекло. Мои юристы могут подтвердить законность каждого моего шага по этой бренной земле и каждой минуты, проведенной в воздухе над нею. — Это не касается «НХ», — скупо улыбнувшись, заметила Энеш. — А мой дерзкий мальчик по каким-то собственным причинам был увлечен твоим молохом. Или просто судьба так забавно вела его по этой бренной земле, что бедняжке снова и снова приходилось сталкиваться с ним. — Судьба многолика. Или скрывается за многими ликами. Удивишься ли ты, если я скажу тебе, что иногда она в моем лице направляла его на те тропы, по которым ходили крысы, перегрызавшие провода «НХ»? Энеш потянулась, чтобы поцеловать тело Саула — не губы: они раздавали оплеухи куда более увесистые, чем его руки. Он задержал дыхание и — Энеш была уверена — удовлетворенно смотрел на нее. — Отчего же, — наконец прошептала она, коснулась его кожи еще раз и прихватила губами. — Вполне. Удивительно было бы, если бы ты не утерпел воспользоваться щенком, так неосмотрительно лезшим тебе в пасть. — Не сердись. — Саул поднял подбородок Энеш и чмокнул ее в нос. — Он поимел с этого. — Например, арест? — Не имею к нему никакого отношения, — невозмутимо ответил Саул — и Энеш верила ему. — И, звезда очей моих, это не был арест, а всего лишь задержание. Маленькая, но очень важная деталь. Так чем он там жаждет поделиться с публикой? Энеш закатила глаза и упала на спину. — Я счастлива использовать время, в которое ты снисходишь ко мне, таким замечательным образом, — недовольно буркнула она, но встала. Через пару минут она вернулась с картой памяти. — Здесь не все, только худо-бедно обработанные материалы. Заготовки не должны тебя интересовать, их в любом случае можно представить тысячью разными способами, Ким и я усердно обсуждаем это, — предупредила она и вставила карту в кард-ридер. Саул просматривал черновики, Энеш неторопливо поедала снэки. — У него определенно есть талант, — выключив экран и повернувшись к Энеш, признал Саул. Он задумчиво погладил ее по голове, щеке, шее. — Мне пришлось бы очень долго, муторно и многословно доказывать, что я совсем не тот алчный хищник, как в этих материалах. Жаль, что этого никто не увидит. — И, ухватив ее за затылок, так, что Энеш вскрикнула от неожиданности и подготовилась к боли, развернув ее к себе, он кротко спросил: — Этого ведь никто не увидит? Энеш закатила глаза. — Потащила бы я карту сюда, если бы настраивалась на нечто иное, — огрызнулась она. Саул удовлетворенно кивнул и отставил поднос. Он вполне мог уделить себе — и Энеш — еще пару часов.