Кошачья мята

Старик любил сигары. Говорил, что уже не в том возрасте, чтобы смолить сигареты, словно прыщавый подросток. Говорил, что умереть от рака легких, может быть, не так уж и плохо, раз не подох в подворотне от передоза во времена буйной молодости. Говорил, что плывущие к потолку кольца дыма успокаивают. Старик любил книги. Он собирал их бережно, любовно протирал пыль, мог с закрытыми глазами найти нужную. Это он сказал: читай. Тебе книги необходимее прочих. Сам ты не способен понять, не хватает тебе души, чтобы чувствовать, так по чужим чувствам учись. Старик любил театр. Был знаком со всей московской богемой, притащил туда внука и сказал: учите. Его и научили: натягивать маски, клеить улыбки на губы, нравиться людям и людей пугать. Его там научили никогда не быть собой. Чтобы собой не быть, лучше себя потерять. А вот животных старик не любил. Котенка во дворе подобрал ради внука, сунул ему в руки и сказал: заботься. Когда потом увидел отрезанное ухо, спросил: зачем? Внук равнодушно передернул плечами: раз мой, что хочу, то и делаю. Старик тогда нахмурился, но потом довольно усмехался, когда видел, что внук таскается с этим блохастым разбойником повсюду и как тот мурлычет у него на руках. Когда спросил: почему — внук отреагировал так же равнодушно: ломать его скучно. «Ты должен разделять людей, — говорил старик, устраиваясь в кожаном кресле возле окна. — Тебя никогда не хватит на то, чтобы маски носить перед всеми. Нет в тебе ни такого таланта, ни такого желания. Тебе снова скучно станет, так развлекайся с людьми. Они забавны весьма, ты только научись. И знай, перед кем и насколько можно открыться». «Когда мать говорит, что любит, отвечай, что любишь тоже, — говорил старик после очередной маминой истерики о том, что ее сын бездушный монстр. — Отвечай так, чтоб она тебе верила. Научишься обманывать мать — и всех остальных научишься». «Смотри на людей, — говорил старик, выводя его на детскую площадку. — Смотри на лица, на глаза, на души. Учись читать людей, учись подражать им. Не можешь понять — запоминай. Запоминай, когда улыбнуться, когда разозлиться, когда протянуть руку помощи, а когда ударить». «Все сравнивай с болью, — говорил старик, прижигая сигарой кожу за ухом. — И горе, и счастье — все ей соизмеримо. Когда сердце бьется на осколки, это та же боль, только внутри. Там, где у тебя слишком пусто, чтобы болело. Поэтому знай, каково это, когда больно телу». «Твой кот нужен тебе, хоть ты и не понимаешь, — говорил старик, поднимая полосатого за шкирку и вглядываясь в изувеченное ухо. — Он с тобой по ночам вглядывается в темноту, он знает, как бьется твое сердце, он с тобой разделяет твои кошмары. Но бойся момента, когда ты захочешь завести человека. Для тебя нет ничего страшнее любви». «Не люби. Что хочешь делай: ломай, привязывай к себе стальными нитями, сам привязывайся, но не люби, — говорил старик, когда внук зарывал обычную обувную коробку с бездыханным полосатым внутри. — Полюбишь — не сможешь удержать. Не сможешь удержать — пропадешь». «Плачь, — слышал он голос старика, внимательно разглядывая белое лицо на белой же подушке. Все-таки рак. — Когда умирают близкие, положено плакать. Не заплачешь — тебя не поймут, начнут смотреть косо и шептаться по углам. Тебе сейчас все равно, но ты поймешь позже: людьми гораздо легче манипулировать, когда ты им нравишься». «Смерть близкого человека это, пожалуй, восемь по шкале боли, — говорил старик, заставляя его сжимать раскаленный уголь ладонями. — Мы с тобой изучим все, кроме десяти. Надеюсь, десяти у тебя никогда не будет». Он заплакал, отвернулся от гроба и ткнулся матери в живот. Мать была счастлива — не бездушный.