Вечные

      Они прожили яркую жизнь.       Они любили книги.       Маринетт подолгу задерживалась в библиотеке, водя аккуратным ногтем-полумесяцем по строкам. Потом появились они, Алья и Нино, похожие на близнецов, ездившие на старых велосипедах и живущие в соседних домах. Они молча садились рядом, доставали потрепанные учебники и тетради, выполняя домашние задания.       Их дружба расцветала скоро, как сады в мае.       — Мари, представляешь, эта дурная говорит, что хочет в армию!       — Нино, это ее дело.       — Она же девушка, будущая мать, ей бы мужа искать, а не в бои рваться. Ну какая армия, а? Нам только четырнадцать!       — Я тоже девушка, Нино, и тоже хочу в армию, в роли медсестры. Хочу помогать раненым, — Маринетт захлопнула книжку с тихим стуком и подняла взгляд на чернокожего юношу. — Я девушка, ну и пусть, я хочу быть полезной.       — А… я… а…       Маринетт смеялась так, как снег во дворе таял, как журчали ручьи в той рощице, которую они нашли в одно воскресенье, как искрились ласково звезды над головой, освещая их путь домой.       Они прожили яркую жизнь.       Они дружили до ломоты под лопатками, любили тихо, смущенно и неловко, плакали и смеялись так, точно это последний чертов день на всем свете. Они ловили то, особенное, чужое дыхание на кончиках своих пальцев, зажимали чужие ладони в своих собственных, подносили к губам и целовали. Целовали-целовали до тех самых пор, пока вся эта нежность, что копится, пульсирует под каждым нервным окончанием, вся эта нежность, что вырывается клубами при каждом из выдохов, пока вся эта нежность не пропитает весь окружающий мир.       — Нино сказал, что ты будешь здесь.       — Ух-ходи, — Маринетт сидела, размазывая по лицу слезы, капли дождя и всю боль, накопившуюся внутри, которую копила сколько себя помнила.       — Моего отца тоже отправляют на фронт.       — Я… я не хочу, Алья, я боюсь, мне чертовски страшно, что будет дальше?       — Дальше мы вырастем, — Алья присела рядом на мягкий, протертый до дыр, старый плед на чердаке дома семьи Маринетт. — Мы тоже будем помогать армии, найдем свою любовь среди сильных, отважных солдат, победим врага и проживем остаток жизни так, как хотелось бы только нам.       — Я… я н-не могу.       — Тсс, утри слезы, рева, сейчас твой женишок придет.       — Нино — не мой женишок!       Они прожили яркую жизнь.       Они кричали до хрипа, до срыва голоса, до ломоты в висках, споря друг с другом, ругаясь и ссорясь. Они мирились также отчаянно и яростно, забывались под грузом адреналина, падали вниз головой с высоких утесов и задыхались от свистящего ветра. Они держались друг друга, пока война держалась за их жизни.       Она и пришла также — резко, страшно, с кровью и болью.       Они напевали друг другу колыбельные, пока где-то высоко и вдалеке проносились смертельные снаряды, взрывая небо.       — Знаешь, они похожи на звезды, — говорила Маринетт Нино с сухой, как пески Сахары, улыбкой, потому что по-другому улыбаться разучилась или не умела вовсе. Она не помнила, было ли когда-либо счастье, были ли те светлые деньки в нагретой солнцем библиотеке, были ли те песнопения у костра на заднем дворе ее дома, были ли те счастливые улыбки матери и добрый смех отца. — Хотела бы я к настоящим звездам. А ты?       — Зачем мне какие-то звезды, ведь две мои со мной, одна вон рядом сидит и говорит глупости, а другая уже третий час плещется в бане, которая, вообще-то, принадлежит командующему?       — Я все слышу, — вынырнула Алья из-за двери в облаке пара и мокрых волос, что кажутся почти вишневыми по цвету. Она показала язык. — Просто кому-то завидно, что сегодня моя очередь купаться первой!       Дверь захлопнулась громко, почти оглушающе, оставляя в комнате аромат каких-то трав и хозяйственного мыла.       Они прожили яркую жизнь.       Они кричали до горящих огнем глоток, наживали врагов, ненавидели, нападали, рвали противников в клочья, рвали одежды, срывались с каменистых утесов на самое дно, угасали, теряли надежду и веру, теряли самих себя. Но никогда не теряли друг друга. Они держались за чужие предплечья, цеплялись за спины, прижимали к груди и слышали даже в самом адском зареве — вот оно — чужое дыхание. Родное и нужное. То самое, что держит голову над мертвыми волнами и не дает утонуть под грузом нарастающей паники.       — Она сумасшедшая!       — Она выросла, Нино.       — Она спуталась с девчонкой Буржуа, и это так противно. Они же обе девушки!       — Они обе взрослые уже, Нино, и, я бы все отдала за то, чтобы, как и они, обнимать любимого человека, зная, что вас не разлучит даже война. И они обе — в первую очередь, просто люди, желающие хоть ложки меда в этой бочке дегтя.       — Но…       — Нино.       Маринетт учила задыхаться Нино от одной только брошенной ею фразы, от ее точности, от ее честности, потому что мир покрылся стереотипами, как ее кожа покрылась грязью и засохшей кровью.       Они прожили яркую жизнь.       — Я никогда не забуду этого, Ляиф.       — Ты о чем, Буржуа?       — Всего лишь о том, как ты вчера рыдал не хуже девчонки и тер глаза кулачками, потому что Маринетт согласилась на женитьбу с тобой, когда все закончится.       — Я мужественно утирал слезы радости.       — Конечно же, Ляиф, конечно же.       Хлою Буржуа они нашли на разрушенном после бомбежки вокзале, полумертвую, в бреду. Ее отца, бывшего мэра города, разорвало вместе с вагоном поезда, а ее саму чудом выплюнуло на горящие останки состава. И, если бы не чудесная Маринетт, что не зря когда-то рвалась в медсестры, то Буржуа бы не ехидничала сейчас, посмеиваясь над ним, и не ходила бы с помощью этих костылей, просто потому что мертвым и ходить-то не надо.       Они прожили яркую жизнь.       Даже когда началась война. Когда пришла смерть почти на каждую улицу, в каждый дом и семью. Когда пропадали друзья, лишались рассудка, впервые кричали в лица умирающим пожелания найти счастье в посмертии и целовались до стертых в кровь губ. Когда распадались на части, собирали себя на побоище и понимали, что ничего уже не осталось прежнего. Когда крутило ночами в кошмарах, когда болела душа, ломались ребра и жизни, когда терялись в пыли, посреди пепла и гари. Когда сражались бок-о-бок, прикрывая родные спины.       — А когда я умру, ты заплачешь?       — Я тогда, наверное, умру вместе с тобой.       — Не смей. Живи, пожалуйста, так долго, как только можно.       — И ты, и ты живи. И не смей больше о смерти говорить.       Хлоя была едкая, ядовитая, прекрасная роза с шипами снаружи и маленькая, испуганная и потерянная девочка внутри, что лишилась отца, единственной опоры, благодаря войне, и за девятнадцать лет научилась только колоть словами.       — Знаешь, Маринетт, так странно.       — Что именно, Нино? — устало вздыхая.       — Я чувствую себя еще тем мальчишкой, что давил букашек во дворе и таскал в школу папины часы тайком, а сегодня командующий благословил нашу будущую семью.       — Нашу? — потерянно-чувственно, касаясь губами тыльной стороны его ладоней, испуганно, с трепетом, словно и нет где-то рядом войны.       — Нашу.       Они прожили яркую жизнь.       Они мечтали о прекрасном, строили планы на то время, когда жизнь на грани смерти кончится, соглашались и нет, переживали, но были так до одури счастливы, что сердце, порой, замирало в груди от щемящей нежности. Они улыбались до боли в розовеющих скулах, бежали вперед, обгоняя друг друга, срывая дыхание, голос, одежду. Не знали, что будет дальше и будет ли, все теряли и заново поднимались с колен. Они держались друг друга. Находили друг друга в самой чернильной темноте, когда нет ни единой подсказки, когда сгорели все мосты, когда ни единого проблеска света — вот они: любимые руки, надежная спина и ободряющий голос, обещающий, что всегда будет рядом, найдет, откопает, выцарапает, вырвет тебя из лап самой смерти. Спасет.       — Маринетт…       — Дыши, чертов мальчишка, и даже не думай умирать, понял? — руки тряслись, как бешенные, и так страшно было не успеть, пока зашиваешь иголкой чужую кожу, стягиваешь края раны и накладываешь жгут. А рана на бедре рваная, и счет идет на секунды. — Если умрешь, никогда не прощу и не поцелую больше.       — Думаю, это серьезный стимул жить.       Они жили.       По-настоящему жили.       Все так же любили. Неловко, но сильно. Целовали до дрожащих коленок, обнимали, сжимали в ладонях замерзшие пальцы, кусали худые плечи в приступе нежности, стонали и звали, кричали любимое имя губы в губы, вдыхая тот самый воздух, что был на двоих.       Они жили.       Обнимались до рассвета в старом метрополитене, слушая гремящие яростью взрывы, считали новые шрамы и заглушали боль, прижимаясь губами к ало-лиловым бутонам синяков на коже. Улыбались, представляя, как жизнь перестанет быть серой, как исчезнут из снов тени кошмаров, как глаза перестанут быть колючими и влажными от слез.       Они жили.       Были счастливы в каждом из тысячи этих разных, искрящихся эмоциями дней. И всегда были вместе.       Умирали так же, вместе.       — Алья и Хлоя подорвались этим утром на мине. Там и хоронить нечего, разнесло их на щепки, — Нино пришел с этой вестью в полдень, когда холодное солнце ярко освещало их временный лагерь.       — Думаю, теперь они по-настоящему счастливы. Встретят родных и близких. И будут вечно вместе, — Маринетт сжимала Нино в объятиях, не боясь причинить боль, боясь лишь, что он прямо здесь и сейчас развеется трухой, прямо на этом старом матрасе, прямо в кольце ее рук. Она представляла, что Алья наверняка сжимала в тот момент ладонь Хлои, умирала, закрывая ее тело своим, а потом напоила землю своей кровью. Наверняка через несколько лет на этом месте вырастут две прекрасные тонкие ивы, примкнувшие ветвями друг к другу в объятиях.       — Правда?       — Конечно. Разве я когда-нибудь ошибалась?       Они прожили яркую жизнь.       Ломались, терялись, но сцеплялись по атомам заново, держась друг за друга. И вечно были где-то там, в месте, где Алья знакомила Хлою со своими родителями, ругалась с ними и спорила, но оставалась верна себе, где Маринетт целовала Нино со всей возможной нежностью, накопленной в каждом движении, пока священник произносил заветное «Благословляю», где они вот так, вчетвером, сидели у огня в старом летнем домике семьи Буржуа, пекли ароматные пироги, напевали счастливые песни, даря друг другу каждую частичку самого откровенного, оголенные до неприличия эмоции и чувства.       Они были вечные. Они продолжали сидеть допоздна в старой, прогретой солнечными лучами библиотеке, ругаться, спорить, смеяться, целоваться до рассвета, любить так просто, за ничто и… жить.       Той самой, яркой жизнью.