Неприкаянные

"Так пусть этот Ад будет нашим Раем". (с) Кадзуо Исигуро "Не отпускай меня.

Эта история случилась много лет назад, да что там история – она давно уже стала притчей во всех языцех: сколько домыслов да слухов в нее вплелось и не счесть уже, зачастую и истины не найти. Да и не история, в общем-то. Так, начало чего-то большего, чему ни мир смертных, ни мир демонов и ангелов, ни наш еще не придумали названия. Это сейчас, вспоминая обо всем том, что тогда произошло, я начинаю понимать, что в случившемся отчасти виноваты и мы сами. Ведь случайное слово или действие, сказанное намеренно или даже совсем невпопад, могли все это предотвратить, и тогда бы ничего и не было, или, по крайней мере, не в таких масштабах, но все упорно делали вид, что это нас не касается. Мне иногда приятно представлять, что поведи я себя иначе в той памятной встрече в курилке, или сделай хоть пару шагов вправо в столовой, или же сверни налево на той лондонской улице, или же вмешайся я в один из стольких удобных случаев – и все было бы иначе. Хотя я, возможно, слишком много на себя беру. Тогда я был еще совсем молодым жнецом – мне не было еще и ста пятидесяти лет, достаточно неопытным, чтобы надо мной регулярно подтрунивал Нэд. Нэд, Нэд Старкс – мой наставник, в должности жнеца пребывал на тот день уже долгих триста лет, хотя ходили слухи, что еще дольше, так что ему в принципе это можно. Он вообще отпетый парень, фору даст многим юнцам, хотя отчего-то побаивается Гробовщика. Поговаривают, что еще в самом начале его обучения он повздорил с Легендарным, и тот показал ему, что значит с ним ругаться. Хотя все это слухи. Наверное. Я бы пытался манипулировать этим его страхом или же в отместку обзывать стариканом, но, увы, мне приходилось в такие моменты прикусывать язык. Нэд тогда был моим наставником и мог отвесить хороший подзатыльник или отправить разбирать дела в архиве, так сказать, в воспитательных целях. В общем, я старался помалкивать. Так вот, тем летом – а это было именно лето, хотя Нэд и утверждал, что стояла поздняя осень, но я совершенно точно помню, что тогда был июль месяц – я как раз тогда оказался в лазарете, из-за того, что меня цапнул за палец плотоядный кузнечик. И все бы ничего, не оступись я от неожиданности и не порежься следом об ядовитый одуванчик – мир шинигами вообще полон всякой странной живности, да такой, что я порой завидую смертным с их вполне себе мирной флорой и фауной. Нет, правда, жить значительно легче, когда знаешь, что, к примеру, из-за угла на тебя не выпрыгнет четырехлистный крапивник-хлорофил, у которого период спаривания. А ты вот ему весьма и весьма приглянулся. Вот, значит, в каком было году я не помню, знаю, что было где-то начало восемнадцатого века, но точно было лето – в этом я уверен на все сто, если даже не двести. Да зуб даю! А все потому, что это эти проклятые кузнечики живут почти круглый год, а одуванчики распускают свои ядовитые лепестки только к концу июля. Лежал я тогда в лазарете, обиженный на весь свет – нет, только подумать стоит, что я мог погибнуть бесславной смертью, съеденный каким-то несчастным кузнечиком. А потому лежал и дулся на весь мир, фауну нашего мира и на Нэда, в частности. Почему именно на него? Потому, что меня собственно из-за него и укусили. Наставник мой – это вообще какая-то отдельная и совершенно несуразная история, такого жуткого раздолбая я в жизни (или в смерти?) не встречал. Я до сих пор удивляюсь, как он смог дожить до своего вполне себе приличного возраста. Хотя, судя по количеству сменившихся у него как и стажеров, так и напарников, я понимаю, за чей счет он с этим справился. Да, я тогда еще дулся по совсем другому, совершенно не связанному с живностью и медикаментами поводу. Вообще меня зовут Ричард, но отчего-то весь департамент, включая даже самого Уильяма Ти Спирса, обращались ко мне никак иначе, как «Рик». По ходу, к этому приложил руку никто иной, как Рональд Нокс, но он это упорно отрицал, когда я не так давно спросил об этом. Отрицал он как-то вяло, и я ясно видел, что ему было непросто и тяжело вспоминать о том времени, так что Рон старался просто абстрагироваться от всего того, что за все те годы случилось и делать вид, что ничего такого он не помнит. В общем, было лето и было очень душно, особенно в то утро, когда ко мне в палату положили одного паренька. Вообще палата была рассчитана на трех человек, но до того солнечного и душного утра, две другие кровати пустовали. Помню, мне было дико любопытно – ведь Алана я хоть и видел, но знал весьма смутно. Я и имени еще тогда его не знал, это сейчас-то его имя всегда на слуху, но тогда у меня лишь где-то на краю памяти вертелось, что я то ли видел его в рядах первокурсников, когда сам выпускался, то ли видел, как кто-то забирает его душу. В общем, я не о том. Принесли его – он весь израненный был, кровища так их хлестала, места живого буквально не было. Хотя, про кровищу я, конечно, преувеличиваю, он ведь уже был весь перебинтованный, но совершенно точно сквозь белые повязки местами проступала кровь. Помню, что подумал еще тогда, что за демон так мог постараться. Вообще, честно говоря, я и не сразу понял, что парень это был, и дико еще удивился, какой идиот допустил девушку к полевой работе. Его как-то так неаккуратно опустили на матрас, так, что рука безвольно провисла, едва касаясь тонкими пальчиками пола. Долго-долго я наблюдал за этой рукой – бледной, с тонкими длинными, едва зажившими царапинами, которые вряд ли могли оставить даже когти демона, тонким и изящным запястьем, длинными музыкальными пальцами. Именно тогда мне впервые за мою бессмертную жизнь показалось, что я влюбился. Кровать девушки (как мне тогда казалось) стояла у окна. Оно было распахнуто, и легкий утренний ветер колыхал невесомые занавески, и ресницы нового пациента дрожали. Черные такие, длинные. И солнечные лучи золотили каштановые волосы, очерчивали красивый профиль. В общем, одухотворенное состояние влюбленности длилось ровно до того момента, пока мой взгляд не дошел до груди. Вернее, ее отсутствия. Нет, не думайте, что я встал, поднял одеяло, укрывавшее парня (девушку, как тогда казалось мне) и даже умудрился пощупать – просто это было видно так отчетливо, что я почувствовал себя полным идиотом. И мысленно проклял юношу за то, что он обладал такой почти поистине женской красотой. Правда, это тогда мне так казалось – возможно, это были последствия отравления ядом, но никогда больше, когда я видел Алана, он не казался мне похожим на девушку. Честно. В себя Алан пришел только через пару часов. Даже со своего места я видел, какой мутный у него от боли взгляд, но, надо сказать, держался он молодцом. Только губы слишком уж часто кусал. Как мы с ним разговорились – я и не помню уже; то ли он попросил воды, то ли я сам ему подал, не суть уж важно, но я помню, как пытался выведать что же с ним случилось, когда вдруг дверь распахнулась с такой силой, что ветром меня чуть не снесло с койки. Только я уж было хотел возмутиться таким поведением, как мой взгляд наткнулся на вошедшего, и я заткнулся. Буквально заткнулся – закусил подушку от ужаса. В дверях стоял Эрик Слингби, наставник Алана. Правда, что он наставник его я узнал тоже чуть позже, но тогда я просто чуть не умер от страха. Это уже потом, после того недоразговора в курилке, когда рассвет только-только занимался, и из большого распахнутого окна было видно предрассветное небо. Зрелище, скажу вам, было необыкновенным. Темное, еще ночное небо и тонкая золотая полоса на востоке, будто кто-то полил самый горизонт жидким огнем. Вот именно в этот волшебный момент я и изменил свое мнение о мистере Слингби. Но это было потом. А тогда я безумно его боялся, хоть и безмерно уважал. Об Эрике Слингби ходило множество слухов. В основном они касались его взрывного характера и совершенно непредсказуемого поведения. Это только теперь я понимаю, что большинство были простой выдумкой, но тогда на многих стажеров он наводил почти священный ужас. Моя реакция, следуя из всего выше сказанного, была вполне предсказуемой. И я почему-то ждал развязки весьма кровавой. Но мистер Слингби замер на пороге, пораженно глядя на моего соседа по палате, долго изучал, казалось, старался запомнить каждую царапинку, каждый бинтик. Знаю, как это глупо звучит, но смотрелось оно именно так. — Алан! Алан, черт тебя дери! Алан! – только и выдавил свистящим шепотом мистер Слингби, бросаясь к юноше и падая возле его кровати на колени, хватая за руки. И до меня начало доходить, что, во-первых, Алан – это тот знаменитый Алан Хамфриз, сумевший «растопить ледяное сердце своего наставника чистой нежностью», как любили говорить девушки из отдела кадров, а во-вторых, что я вижу нечто, что совсем не должен был бы увидеть. Но я тогда так удивился, что не мог даже с места сдвинуться, и думаю, выглядел весьма глупо с подушкой в зубах. И вот что меня больше всего удивило — что я даже не понял, когда успел пропустить тот момент, когда мистер Слингби и Алан так сблизились, кардинально меняя друг друга. И, наверное, никто не понял, потому, что тогда весь департамент вовсю обсуждал тщательно скрываемые ото всех отношения Уильяма Ти Спирса и Грелля Сатклиффа. Правда, скрывали это по ходу только от самих влюбленных – о том, что они скрывают свои отношения, знали абсолютно все, но из уважения и любопытства (а что из этого выйдет-то в итоге?) делали вид, что ничего не замечают. Хотя не заметить эту эксцентричную парочку было весьма трудно. Не то, чтобы не заметить их по отдельности было делом таким уж не возможным, но мистер Спирс все же как-то немного терялся. Зато Грелля – его всегда было видно невооруженным глазом еще издалека. Не знаю, не определился и до сих пор, как отношусь к Сатклиффу, но, конечно, лучше, зная то, что знаю сейчас, и учитывая то что видел собственными глазами. Правда, это все позже. И хотят все перипетии отношений этой просто невозможной, как ни посмотри, парочки, и меня интересовали до безумия, тогда как-то прочно и незаметно в мою жизнь вошла и история других отношения – Эрика Слингби и Алана Хамфриза.