Неприкаянные

Об Алане я узнал примерно в то же время, когда познакомился с Мэделин. Мэделин Харкнет – можно сказать, моя девушка, вот уже который век подряд. Хотя последнее время наши чувства несколько поугасли, но жизни друг без друга мы все же не представляем. Вполне возможно, что наши чувства лишь банальная привычка, но так думать мне совершенно не хочется. Так вот, под «познакомился» я имею в виду тот момент, когда впервые увидел ее. Было очень холодно – то ли зима уже была, то ли последние деньки осени, но снега, как обычно, не было, зато очень часто шел мелкий промозглый дождь, и лужи за ночь замерзали грязными стеклами на мостовых. И естественно, было очень скользко. А в тот день одна девушка подскользнулась и разбила себе голову. И я, конечно, оказался тем, кто пришел за ней. Вот так в мою жизнь вошла Мэделин. Но уже потом, переродившись, как шинигами. Правда, когда она была смертной, звали ее не так красиво, она была слепа на левый глаз и чуть прихрамывала. Я потом сказал ей, что, зато теперь она слепа на оба глаза, а она обозвала меня дураком и не разговаривала со мной неделю. Тогда я не сильно расстроился из-за этого – ведь это только смертным отведен малый срок, это им надо все успеть, а у нас впереди целая вечность, как мне тогда казалось. Так что неделя – это разве долго? Какая глупость. Но увы, собственно, сама ссора произошла за пару часов до того злополучного кузнечика, а потому я лежал в лазарете в гордом одиночестве. И кто знает, не скажи я тогда той глупости, мы бы с Мэделин не поругались, и я бы никогда не узнал Алана так близко, как в итоге получилось. Даже не знаю, прокручивая теперь в голове все то, что случилось, хотелось бы мне, чтобы все было иначе или нет. Но все это было потом. А тогда я работал всего чуть больше полугода, когда заговорили о весьма талантливом юноше, одном из лучших учеников Академии, блестяще ее закончившем, подающем большие надежды и… волею судьбы направленный стажером к самому дикому, после Грелля, конечно же, шинигами – Эрику Слингби. Вообще с мистером Слингби у нас были весьма напряженные отношения. Не то, что они были плохими, скорее совершенно никакими, полные какого-то совершенно беспочвенного раздражения друг другу. А все из-за того, что мистер Слингби и Нэд были, как бы это сказать, друг с другом на ножах. Не знаю, что между ними двоими случилось, мне об этом так и не поведали, но презрительные взгляды, которыми они окидывали друг друга каждый раз, когда где-либо пересекались, говорили все за них. Так что посему об Эрике Слингби я знал лишь из разговоров да слухов разных. Да и Аланом я сильно не интересовался – подумаешь, талантливая выскочка, подумаешь, сдружился с самым взрывоопасным шинигами отдела, и что? Сплетни – это дело женское, вот пусть они и разговаривают, мое дело работать. Так собственно и продолжалось до тех пор, пока мы не оказались с ним в одной палате. Тогда я все же уснул, не досмотрев, докричался ли мистер Слингби до Алана – медсестра вколола мне какой-то антисептик, который вырубал практически мгновенно. Снились мне сны какие-то странные: то я с сачком бегал за бабочками, которые потом оборачивались кузнечиками и плевались ядом на манер одуванчиков, то за мной с косой наперевес бегал Нэд, ругая за очередной пропущенный из-за пьянки день. В общем, пробуждения я ждал очень и очень, и, как предполагает закон подлости, проснулся я весьма и весьма не вовремя. Собственно, как и заснул. Когда я открыл глаза, на улице уже смеркалось, рыжие-рыжие солнечные лучи постепенно сползали все ближе к окну, теряясь в предвечерних сумерках, и духота сошла на нет. В комнате было прохладно, и я, зябко передернув плечами, плотнее закутался в тонкое одеяло, внимательно разглядывая народ, стоящий у кровати Алана. В палате, помимо нас с Хамфризом, были еще мистер Слингби, мистер Спирс, мистер МакАлистер (это врач наш лечащий, отменный специалист, надо сказать) и Легендарный. Это теперь я легко могу звать его Гробовщиком, но тогда он едва ли не вгонял меня в священный трепет, собственно, как и многих шинигами, потому его звали не иначе, как Легендарным. И в отличие от остальных, он, похоже, был единственным, кто наслаждался подобной ситуацией. — И что, совсем ничего нельзя сделать? – голос мистера Слингби был хриплым, прокуренным и очень усталым. Таким, будто он очень-очень долго не спал. Неприятный, будто карканье старого ворона. — Увы. В моей врачебной практике подобный случай впервые. А во всех зафиксированных прежде – ничего нельзя было сделать. Они все умирали. – думаю, доктор еще хотел что-то сказать, но не мог на это решиться. Это сейчас Шипы Смерти излечимы. Некоторые, даже лично знаю подобных идиотов, заражаются ими специально, стараясь хоть как-то приблизиться к лаврам, если их можно так назвать, Эрика и Алана – душераздирающую историю в этом веке превратили в обычный фарс. А тогда лекарства не было. И надежды тоже. — Можно пересадить сердце. Легендарный рассмеялся. По-особому, так, как мог только он. У меня даже мурашки по спине побежали. — Боюсь, тут понадобится много сердец, очень много. Целая тысяча. – тогда-то я впервые заметил нездоровый огонек в глазах мистера Слингби, такие яркие проблески безумия. – И кстати, тот юноша уже долгое время любопытно наблюдает за нами. И мистер МакАлистер обернулся ко мне и выпроводил вон из палаты, не взирая на все мои увещевания, что я все еще болен. Остальные же даже не удостоили меня взглядами. И все мои возмущения как-то разом поутихли, когда эта тяжелая, горькая и будто болезненная атмосфера коснулась и меня. Мне сразу же захотелось вернуться домой, обнять мою Мэд за плечи и зарыться носом в ее волосы, прогоняя это отчетливое чувство надвигающейся беды. * * * А потом потянулись однообразные будни, и среди постоянной работы, непростых отношений с Мэдэлин и гулянок с друзьями, у меня совсем не оставалось времени, чтобы успевать наблюдать еще за Слингби с Хамфризом. Лишь так, краем уха да от Мэд, я узнавал, что они сблизились настолько, что уже даже не скрывали своих отношений, в отличие от тех же самых мистера Спирса и мистера Сатклиффа, все еще ломающих эту комедию для двоих. Не знаю, может, им просто это нравилось? В общем, тишь да гладь, несмотря на приступы Алана, о которых знал весь отдел, но тактично не замечал этого. Нет, не то чтобы, если Хамфриза приступ скручивал, скажем, прямо посреди столовой, то все просто продолжали есть, не обращая внимания. Нет, конечно же, ему оказывали посильную помощь. Просто старались не замечать его этой слабости. А потом мы с Мэделин в очередной раз разругались: то ли потому, что я сделал комплимент сотруднице, которую Мэд на дух не переносила, то ли потому, что не заметил ее нового кружевного белья, то ли еще черт знает по какой причине. Неважно уже, но поссорились мы с ней не на шутку, и она, то ли назло мне, то ли от нечего делать, закрутила роман с Ноксом. Конечно, я обиделся еще сильнее, и вообще перестал обращаться на нее всякое внимание. И естественно, мне было как-то совсем не до тех двоих, по крайней мере, пока я вновь не оказался в той злополучной палате со все тем же Аланом. А случилось это где-то лет десять спустя, после той нашей первой встречи. Демоны в ту пору совсем обнаглели, и даже уже не боялись нападать на людей средь бела дня, а потому работы у нас был непочатый край – такая неразбериха с утерянными душами случалась, что и вспомнить страшно. Мистер Спирс буквально рвал и метал. Нэд был уже моим напарником, а не наставником, так что положение у нас было равное, хотя мне все равно казалось, что это я его опекаю. И, в общем-то, так и случилось: он зазевался, разглядывая что-то в одной из витрин, напрочь забыв, о демоне, снующем вокруг, и это едва не стоило Старксу жизни. А не стоило лишь потому, что я успел оттолкнуть его в сторону. А вот сам увернуться не успел, и длиннющие ногти этой твари пронзили мою ногу насквозь. От вспыхнувшей, казалось, в мозгу боли, я потерял сознание. В себя пришел уже в той самой злополучной палате. Нет, все палаты на одно лицо, но эту я узнал по небольшой надписи на стене, которую я сделал забавы ради. Надо добавить, что потом я все же за нее получил, но дело того стоило: там до сих пор красуется надпись "Здесь был Ричард. Ричард, черт побери, а не Рик!" Собственно, лежал я опять в гордом одиночестве: Мэделин прохлаждалась где-то с Ноксом, Нэд собирал души в компании какого-нибудь несчастного шинигами, а все друзья так выматывались, что доплестись до меня у них банально не хватало сил. Меня же перспектива такого незапланированного отдыха очень даже радовала: я хоть мог нормально выспаться. Но счастье мое длилось недолго: всего пару дней. Ровно до тех пор, пока на соседней кровати не оказался Алан. Он был почти синего цвета, харкал кровью и едва ли не выл, сквозь крепко стиснутые зубы, от боли. До этого, надо сказать, я ни разу не видел его приступов, и могу с чистой совестью сказать: лучше бы никогда и не видел. На редкость ужасное зрелище. Я тогда даже не выдержал и зажмурился так сильно, что перед глазами замелькали цветные круги. А мистер Слингби еще и обнимал Алана, игнорируя пятна крови, яркими бордовыми цветами, распускающимися на его одежде. Я даже невольно уважением проникся к нему. И тогда Алан оттолкнул наставника, вернее, попытался это сделать. Отдышался, долго дышал, минут десять, не меньше, прежде чем выдавил тихое: — Хватит, Эрик. Тебе лучше уйти. Я… — Замолчи. Я знаю, как тебе больно. Ну, может, и не знаю, но уж точно представляю. И мы справимся только если будем вдвоем, понимаешь? Вдвоем. И тогда нам никакой Ад не страшен, обещаю. Я смогу тебя спасти. Ты мне веришь? — Верю. – почти прошелестел Хамфриз, утыкаясь ему в плечо. — Верь. Только верь. И пусть этот Ад станет нашим Раем. Эти слова, сказанные шепотом и голосом, дрожащим от страха, намертво отпечатались в моей памяти. Даже теперь мне иногда кажется, я слышу, как Эрик Слингби произносит их, хотя знаю, что такого быть не может. А потом он, легко коснувшись губами щеки Алана, стремительно вышел. Не знаю, но мне показалось, что мистер Слингби плакал, хотя это и кажется совершенно диким и невозможным. И тогда мы остались с Аланом наедине. Ему все еще было плохо, но вроде приступ постепенно начал проходить, ибо Алан откинулся на подушки, предварительно вытерев кровь с лица. Он вообще казался как-то невообразимо спокоен – в его-то ситуации. Хотя возможно, он уже просто привык. Моя нога же к тому времени почти зажила, и я хоть и с трудом, но мог ковылять по палате. Молчание затягивалось, и мне было отчего-то жутко неприятно. Не выдержав, я решил с ним заговорить. — Алан? — Да? – отозвался он, но голос его звучал так, будто мыслями он пребывал совсем в другом месте. Не особо надеясь на ответ, да даже не зная, хочу ли я его услышать, я все же спросил: — И каково это? — Что именно? — Знать, что скоро умрешь. Хамфриз чуть приподнялся на локтях, брошка-череп блеснула в свете солнца, заинтересованно глянул на меня, рассеянно пожевывая губу, словно размышляя, стоит мне говорить или нет. — Это тяжело. Но в то же время это приносит странную ясность. – он ухмыльнулся. Очень знакомо, совсем, как мистер Слингби. – Нет, не думай, что я сошел с ума. Хотя я иногда и сам начинаю сомневаться в трезвости своего рассудка, но так все и есть. Когда твой срок предопределен, когда времени остается все меньше и меньше, начинаешь ценить то, чего обычно даже и не замечаешь. Все становится совершенно иным и переживается более ярко. В кой-то мере, я даже благодарен шипам. Но только в кой-то. Хотя бы за то, что я теперь живу, не размениваясь по мелочам. Хотя бы за это. В тот момент я еще не понимал, но этот разговор с Аланом стал для меня переломным моментом; он будто разделил мою жизнь после смерти на две четких грани: до моего осознания, что и жнецы смертны, и после понимания и принятия сего факта. Не скажу, что все кардинально изменилось, скорее совсем слегка; разве что я стал смотреть на мир совершенно иначе. Если раньше я и старался отмахиваться от проблем, предпочитая пропустить рюмочку/юбочку другую на пару с Ноксом, то теперь стал чаще обращать внимания на окружающих. И даже помирился с Мэделин вскоре, правда, уже много позже, но все-таки – именно этот разговор с Аланом что-то навсегда изменил во мне. Но, наверное, все это не произвело бы на меня такого впечатления, если бы не нечто, увиденное мною в коридоре месяца за два до этого. Тогда мы с Мэд еще пребывали в состоянии эйфорической влюбленности… в очередной раз. Надо сказать, у Мэделин была такая просто замечательная привычка собирать волосы в хвост. Правда, на работу она всегда приходила с распущенными – а волосы у нее, надо сказать, шикарные: длинные, густые, чуть вьющиеся. Но мне она больше нравится с высоким «конским» хвостом. Собственно, меня больше всего привлекало то, как она их собирала. Не знаю. Может я и фетишист, но мог часами наблюдать, как она расчесывает свои медово-рыжие пряди. И к чему я все это? А к тому, что, собственно, с этой привычки все и началось. В то утро у Мэд порвалась резинка для волос, и она попросила меня сходить к Салли, ее лучшей подруге. Салли Хизер работала в отделе кадров этажом ниже. Вообще Мэделин бы с удовольствием сходила бы сама, чтобы попить чашечку чая с Салли, обсуждая все последние новости, но увы – если бы Спирс заметил ее с таким неподобающим видом – она бы простым выговором не отделалась. А посему идти пришлось мне. Я уж было почти спустился по лестнице, как внизу, на лестничной площадке я увидел Эрика и Алана. Хамфриз так крепко обнимал мистера Слингби, будто боялся, что стоит ему чуть ослабить хватку, и то исчезнет, но… Но при этом лицо Алана было искажено такой мукой, такой болью, что я просто сел на ступени и не мог вообще пошевелиться: такое неприкрытое страдание будто парализовало меня. Честно говоря, я до сих пор не знаю, что тогда я увидел, но эта сцена в сочетании с тем разговором навсегда изменили мою жизнь. А потом… Ну, а потом я случайно подслушал один разговор, не предназначавшийся для чужих ушей, и осознал: все стремительно летит в тартарары. И так лелеемое мною «счастливое завтра» уже никогда не наступит.