Непрошеный дар

      Шурик повадился исчезать из дома с самого утра и бродить в полях или в лесу до позднего вечера. Он мог целый день мерить шагами бесконечные степные просторы или просидеть на какой-нибудь полянке, разглядывая травинки, листики, лепестки… или упасть на спину и глядеть бездумно в небо, наблюдать, как оно из нежно-розового превращается в темно-синее. Он полюбил свое одиночество и как-то разом утратил интерес к любому общению с себе подобными. Часто Шурик думал о том, что неплохо было бы поселиться где-нибудь в лесу, в самой непролазной чаще, жить одному, среди зверей и лесных духов, и никогда не встречаться с людьми. «Так было бы лучше всего», — размышлял он. Только не был уверен в том, для кого это было бы лучше, для него или для людей.       Однажды вечером, ближе к ночи, когда Шурик возвращался домой, за околицей его встретила Катя. Видимо, она долго ждала его, сидя на большом камне, который был тут с незапамятных времен и наполовину врос в землю. Она ежилась от вечерней прохлады, а подол ее яркого летнего сарафана промок от вечерней росы.       — Привет, — проскрипела она своим новым, неприятным голосом.       — Привет, — Шурик окинул ее равнодушным взглядом. Сейчас он не чувствовал к ней абсолютно ничего.       Катя нервно переступала с ноги на ногу, комкала свой сарафан, косилась на Шурика и убегала взглядом, боясь посмотреть ему прямо в лицо. Он мог бы помочь ей, задать вопрос, чтобы ей стало легче начать разговор, но что-то внутри него заставляло крепко сжимать челюсти и, сузив глаза, смотреть в упор на несчастную девушку.       — Ты… Саша… мне… — ее щеки полыхали румянцем, а в глазах блестели слезы. — Мне сказали, что ты можешь помочь… ну… Я хотела попросить…       — Проси!       — Пожалуйста! Мое горло… — Катя откашлялась и твердо произнесла: — Верни мне мой голос.       Шурик внимательно посмотрел на нее, замешкался на секунду, кивнул.       — Нужно заплатить.       — Хорошо! –вскинулась Катя. — Сколько с меня?       — Приходи завтра ночью в лес. Туда, где пастуший курень, знаешь? — Дождавшись утвердительного кивка, он продолжил: — Я дам тебе лекарство, только… никому, поняла?       Катя радостно закивала. Она все еще боялась, но в ее глазах появилась надежда.       — А точно поможет?       — Угу, — буркнул Шурик, огибая ее по широкой дуге и направляясь в переулок.       — А сколько денег с собой брать? — донеслось ему в спину.       — Дура…       Шурик торопился домой. Похоже, период странного душевного оцепенения прошел. Он точно знал, что нужно делать. Очевидно, что снять проклятье Марфы будет не сложно. Он был уверен, и уверенность эта происходила из неизвестного источника, гнездившегося где-то глубоко внутри, где грудь согревал золотой амулет, что он гораздо сильнее ее. Просто, нужно перестать бояться, нужно принять свой дар и жить дальше, с учетом новых обстоятельств. На следующий день Шурик не пошел бродить по лесу, а направился прямиком к дому Марфы. Дом так и стоял в запустении. Сюда никто не решался соваться, даже вездесущее колхозное правление отчего-то не наложило лапу на бесхозное жилье.       Все необходимое для приготовления снадобья он нашел в погребе. Перенес добытое добро в комнатку, пристроил на столе примус, установил на него крошечный котелок и приступил к делу. Поминутно сверяясь с книгой, Шурик сварил лекарство и, глядя, как варево медленно булькает в котелке, задумался. В книге написано, что ритуал заклятия зелья необходимо производить в полночь, причем, непременно в новолуние, да еще с какими-то плясками, завываниями и причитаниями.       — Глупости, — решительно произнес Шурик. — Как по мне, так все это абсолютная бессмыслица. Либо формула работает, либо нет.       Он достаточно долго просидел, пялясь на примус с котелком и силясь принять правильное решение. Оба маленьких окошка были плотно занавешены старыми одеялами так, чтобы ни один лучик света не проникал внутрь — солнечный свет мог действительно повредить его работе. Темнота успокаивала его и не причиняла неудобств. Шурик даже не осознавал того, что в абсолютно темной комнате, где единственными освещением были крошечные синие огоньки притушенного примуса, он прекрасно видел обстановку. Наконец, он решился. Заклятие было выучено наизусть в процессе варки зелья. Слова сами собой всплывали в памяти, ведь, в свое время, он прочел эту книгу от корки до корки, не зная, зачем, и не понимая смысла. А теперь каждое непонятное слово, прочитанное в детстве, обретало свою суть. Шурик вытянул руку над котелком, сосредоточился, призывая в помощь всю смелость, и начал читать формулу. С первыми словами внутри него вскипела сила, забурлила, рванула по телу и сконцентрировалась на кончиках пальцев, осталось только ее отпустить. С последними словами заклятья, Шурик тряхнул рукой над котелком, будто стряхивая с ладони капли воды, и зеленоватые искры сорвались с пальцев, закружились в маленьком вихре и утонули на дне, над котелком вспыхнуло зеленоватое свечение и через секунду исчезло.       — Готово, — довольно ухмыльнулся Шурик. Он аккуратно перелил зелье в тщательно вымытую и высушенную стеклянную баночку из-под фруктового пюре, накрыл вощеной бумагой, поверх куском полиэтилена и закрепил все это на горлышке с помощью резинового колечка, вырезанного из велосипедной камеры. — Сойдет… Главное, чтобы ничего постороннего не попало внутрь, — бормотал он, заворачивая баночку в темную ткань и укладывая ее в картонную коробочку из-под сувенирной чашки. — А то еще окочурится ненароком, жалко…       Когда с приготовлением зелья было покончено, только-только начало вечереть. Шурик не стал заходить домой, а прямо из домика Марфы направился в лес. Шагать было добрых полтора часа, но и времени до ночи было еще достаточно. Шурик не торопился, медленно шел по знакомым с раннего детства улицам, и будто по-новому узнавал привычный мир. Он раньше не замечал, что в доме конюха явно живет домовой, а старший сын агронома, тощий бледный большеглазый мальчишка — подменыш, что в воздухе, в траве, между корнями и в кронах деревьев копошатся в своих заботах те, кого люди привыкли не замечать и не верить в их существование. И что все вокруг — земля, вода, воздух, солнечный свет и огонь в печи — наполнено невидимой, но вполне реальной жизнью. А главное — силой. Сила струилась вокруг него, пружинила под ногами, проникала в легкие вместе с воздухом, щекотала ресницы, звала, дразнила — возьми! И Шурик понимал, что он может. Может взять столько, сколько ему нужно, и, даже, сверх того. Оглушенный и ослепленный своим новым знанием, он не заметил, как оказался в назначенном месте. Пришел? Прилетел? Или, просто, исчез там и появился здесь? Он не помнил дороги, помнил только ощущение восторга и жадного предвкушения.       Сумерки уже сгустились, появились первые звезды и задорно подмигивали с темно-синего, бархатного неба. Он присел на траву и закинул голову, выискивая среди них одну и бездумно поглаживая золотой амулет.Он вспоминал о той ночи, когда на него упала огненная звезда. Тело налилось истомой, а в животе жгучей спиралью закрутилось возбуждение. Шурик откинулся на спину и закрыл глаза, стараясь вызвать из памяти те ощущения сладости и запретного удовольствия. Он хотел бы снова ощутить это и надеялся, что сегодня у него получится. Он боялся шевельнуться, только бы не вспугнуть это чувство тревожного ожидания, не разрушить волшебство… Из забытья его выдернуло металлическое треньканье — среди деревьев, по едва заметной тропинке шла Катя и тащила за собой велосипед. Приблизившись к шалашу, она прислонила велосипед к дереву и присела рядом с ним, аккуратно расправляя подол ситцевого платья.       — Привет.       — Привет, — недовольно пробормотал Шурик, усаживаясь. Он рассердился. Посторонние звуки, даже звук собственного голоса, сейчас раздражали его. И еще это чертова железяка! Неужели нельзя обойтись без слов?       — Вот смотри, — Катя деловито положила на колени маленькую сумочку и стала вытаскивать ее содержимое. — У меня есть семнадцать рублей и еще сережки серебряные, с камушком…       — Серебро… — скривился Шурик. — Спрячь, это не годится.       — А что тогда? — Катя тревожно заглядывала ему в лицо. — У меня больше ничего нет.       Шурик пристально посмотрел ей в глаза.       — Только… — Катя смутилась. Она не собиралась этого говорить, но слова помимо воли вырывались изо рта. — Ну, бабушка мне подарила кольцо золотое и цепочку с кулоном… А папа с мамой — серьги. И еще у меня есть триста рублей в копилке — мне дарили, и я собирала, хотела еще одно колечко купить. А что, это так дорого стоит? В больнице вообще бесплатно лечат…       — Ну и шла бы в больницу, — Шурик злился все больше. Эта дура выводила его из равновесия. Он уже и забыл, что был в нее влюблен.       — Там не помогают, — вздохнула Катя. — Ну так что? Сколько тебе надо?       — Все отдашь, — прошипел Шурик. — И золото, и деньги вместе с копилкой. — Катя испуганно шарахнулось. — Или… переспишь со мной. Сейчас. Ну, решай, давай! Долго будешь думать?       — А если узнают? — Катя прикрыла лицо ладошками. Она приняла решение в тот же миг, когда услышала альтернативное предложение, но очень сильно боялась огласки, и ее страх тоже действовал Шурику на нервы.       — Никто не узнает, если сама не растреплешь. Так что, договорились? — Шурик протянул ей руку.       — А твое лекарство точно поможет? — Катина ладошка осторожно потянулась к его руке и замерла в сантиметре от его ладони.       — Клянусь.       — Тогда… я согласна.       Шурик дернул ее на себя, перекатился и подмял собой. Было невыносимо приятно держать в руках юное упругое тело, пятнать нежную кожу синяками и засосами, но отголоски страха и боли мешали получить полное удовольствие, и Шурик стал нежным, ласкал ее, распаляя, заставляя забыть и страх, и боль, стараясь доставить ей такую же радость, какую она доставляла ему. На мгновение он сам забылся, потерялся в ощущениях и границах собственной сущности, растворился в ней, утонул и с болезненным стоном вернулся в реальность. Катя не хотела его. Она радовалась, что заполучила лекарство, не заплатив при этом ни копейки, а о том, что сейчас происходит, она, конечно же, никому не скажет. Она представляла, как запишется в хор в пединституте, куда собиралась поступать, и сразу станет солисткой, и ей будут дарить цветы и подарки, водить в рестораны и катать на дорогих машинах.       Шурик грубо раздвинул ее ноги, резко засадил и сразу же начал размашисто двигаться, а Катя лишь стонала от боли, размазывала слезы по щекам и думала о том, что скоро все это кончится, и ее мечты начнут осуществляться. Кончилось, действительно, быстро. Шурик замер, содрогнулся всем телом и отвалился от нее, пустой и неудовлетворенный. Говорить не хотелось, не хотелось даже никого видеть, хотелось крикнуть на Катю, которая, морщась и охая, приводила себя в порядок, чтобы проваливала по добру поздорову, и как можно быстрее. Но Катя пока не собиралась уходить.       — Шурик, Шурик!       — Что тебе?       — А лекарство?       Шурик пошарил рукой под деревом, куда примостил коробочку, нащупал, потянул к себе.       — Вот, — он достал из коробки сверток, развернул ткань и протянул Кате баночку. — Придешь домой, выпей сразу все и никуда не ходи. Будь завтра дома целый день.       — А когда подействует? — Катя ухватила баночку и принялась запихивать ее в свою сумочку.       — Скоро. Проваливай.       Не попрощавшись, Катя скрылась в темноте, и только треньканье велосипеда раздавалось в ночной тишине. Шурик решил заночевать в лесу. Домой не хотелось, не хотелось вообще видеть людей. А еще он впервые ощутил в себе всплеск неистовой злости в отношении Кати, который ему едва удалось подавить. Он боялся, что это может повториться. Он точно не знал, но подозревал, что такие всплески могут окончиться очень плохо, если он не сможет держать себя в руках. А если под удар попадет кто-нибудь близкий? Шурик боялся причинить вред своей семье. Он думал, что ему опасно находиться рядом с людьми, вернее, людям рядом с ним, и все больше склонялся к мысли, чтобы вообще никогда не возвращаться домой.       На земле валялась картонная коробка с куском ткани внутри. Шурик протянул руку, и мусор вспыхнул, будто облитый бензином, затрещал и рассыпался пеплом. Наступила долгожданная тишина. Только листья шелестели на ветру да поскрипывали ветки. Вдруг, в какой-то момент Шурик почувствовал чужое присутствие за спиной. Он резко подскочил, обернулся и увидел, что лес изменился. Вокруг разлилось зеленоватое свечение, в кустах замелькали светлячки, в кронах послышались тихие голоса, а под деревом появилась неясная тень.       — Эх ты, дурень, — проскрипела тень голосом Марфы. — Столько силы потратил, и что? Что ты получил для себя? Ни денег, ни золота, ни радости!       — Жертва была хороша, — прошелестело в воздухе, — сила, кровь, чистота… Мы рады, рады… Нам хорошо…       Тень Марфы съежилась, будто от страха, но она продолжала говорить.       — Не жалей их, они сами к тебе идут. Думай о себе, дурень, бери себе все, что хочешь и никогда не давай им больше того, что они просят. Они должны платить за все, иначе ты лишишься силы и погибнешь! Столько силы… Эх, все ты мне порушил, дурень… все поломал…       — Это ты ее прокляла… — прошептал Шурик. — Зачем?       — Заслужила, дурень! — Марфа зашлась тихим смехом. — Всякий получает то, что заслуживает. Кто-то раньше, кто-то позже. Они сами выберут, а ты дашь им, то, что они просят. Только пусть сначала заплатят!       Призрак махнул рукой и растворился в воздухе, а Шурик упал в траву и заплакал, крепко сжимая амулет:       — Я не хотел, не хочу, зачем это все? Будь ты проклята, ведьма! Почему я? Я хочу быть нормальным, не хочу всего этого! Забери это! Забери себе и подавись своей силой!       Он долго всхлипывал, пока не уснул, а во сне его согревало смутно знакомое тепло, и далекий голос шептал: «Жертва была хороша, ты можешь любить… Если захочешь».       Наутро Шурик проснулся в собственной постели, и убейте его, он не помнил, как здесь оказался. Но, зато, хорошо помнил решение, которое принял в лесу.       — Мам, пап, я решил, поеду в город, в институт, — огорошил он всех за завтраком. — И правда, чего мне тут сидеть? Как будто в колхозе без меня не справятся!       — Очень хорошо, — обрадовалась мама.       — Слава те, Господи, за ум взялся, — вздохнул папа. — Я сегодня к председателю схожу, он обещал направление на учебу дать, чтоб уж наверняка. А то ученик из тебя…       — Спасибо, — пробубнил Шурик. — Так я это… Собираюсь?       — Собирайся, собирайся, а я подруге позвоню, пусть приглядит за тобой первое время.       — Ну да, как же я без пригляда…       Две недели до начала вступительных экзаменов Шурик был занят сборами. Собирал документы, брал характеристику из школы, узнавал расписание экзаменов, получал консультации от учителей.       Он старался выбросить из головы все, произошедшее той ночью, но нет-нет, да и замирал на полушаге, вспоминая, стекленел взглядом, ронял вещи.       Андрюшка ходил за ним хвостиком, подбирал вещи, смеялся над его неуклюжестью и безостановочно ныл: «Шу-у-ур, а Шур, а ты далеко? А надолго? А на каникулы приезжать будешь? А возьми меня с собой?». Шурик отвечал невпопад, чем еще больше веселил братишку.       В день перед отъездом отец преподнес ему направление на учебу в Нархоз на инженера-строителя, а мама приготовила ужин, на который собралась вся семья, устроив импровизированные проводы.       Мужчины, выпив вина, разговорились, напутствовали Шурика, наказывали учиться, хлопали по спине, гордились. Женщины, по обыкновению, принялись сплетничать. Оказывается, в селе такие страсти творятся! Катька Маслова чуть не умерла. Как начала кашлять, лаять, как собака! А из горла у нее такая гадость полезла — мотки волос, шерсть, ржавые иголки! Все горло исцарапала. Ее в больницу отвезли, но там ничего не нашли. Дали что-то, чтоб горло полоскать и домой отправили.       После ужина Шурик вышел прогуляться и ноги сами собой привели его на соседнюю улицу, к Катькиному дому. Она сидела на скамейке в окружении подружек, красивая, как картинка! Волосы переливались золотом, закручивались тугими локонами, зеленые глаза сияли, пухлые губки улыбались, белоснежные зубы блестели, а кожа будто светилась в сумерках. И все ее тело излучало грацию, негу, обещание… Рядом, на сваленных в кучу бревнах, сидели парни, хохотали, смотрели на нее горящими глазами и дразнились: «Катька — бутерброд!». В ответ Катя смеялась серебристым, хоть и еще немного хрипловатым смехом.       Шурик немного постоял, прячась за кустами шиповника. Вот что значит — слишком много силы! Не рассчитал. Ну да ладно, будет ей утешение за поруганную девственность. Зло сплюнул и вернулся домой.       Дома спать не ложились. Мама с бабушкой и тетками хлопотали, напихивая в рюкзак Шурика домашней еды, папа с дедушкой и дядьями сидели во дворе, курили, негромко переговаривались, дети носились по двору, радуясь суматохе. Электричка прибывала в четыре утра, и дядя Коля собрался везти Шурика на станцию на своем мотоцикле, но он заставил отказаться от этой затеи.       — Сам дойду.       Ни у кого даже мысли не возникло ему возразить.       — Сам, так сам, — улыбнулся Коля. — Нашим легче.       Далеко за полночь, когда все с ним попрощались и разбрелись по домам, Шурик заставил спать свою семью, поцеловал на прощанье маму, папу, брата, вскинул на плечо тяжеленный рюкзак и вышел за ворота. У него было еще одно дело.       Дом бабы Марфы в темноте выглядел зловеще. Казалось, что со смертью хозяйки, и сам он умер: крыша провалилась, и голые балки торчали, как ребра полусгнившего лошадиного трупа — его Шурик однажды видел на скотомогильнике. Стены пошли трещинами, побелка облупилась, являя темные гнилостные пятна, в окнах поблескивали осколки выбитых стекол.       Шурик протянул руку.       — Гори! — и в небо взвился столб огня, пожирая жалкие останки мертвого дома.       А через три часа Шурик сидел в вагоне электрички, примостив рюкзак на коленях, а голову на рюкзак. Он спал, и ему ничего не снилось. Это был сон для восстановления потраченных сил.