Глава третья
14 марта 2017 г., 15:16
Начало мая принесло жару и дожди на радость колхозному агроному, но Шурик с трудом переносил эту влажную духоту. Ночью он открывал окна в своей комнате в надежде на прохладный ветерок. Теперь он спал один — мелкий Андрюшка вытребовал у родителей отдельную комнату для себя, чтобы Шурик не лез в его смешные детские тайны. Ночь полнолуния выдалась пасмурной, и Шурик надеялся, что все обойдется, но, даже скрытая за пеленой облаков, луна не давала ему покоя. Дождь тихо шелестел в саду, а Шурик стоял у раскрытого окна, жадно вдыхая прохладный воздух и с надеждой глядя в небо. Постепенно дождь затих, и свежий ветер разогнал облака. На небосводе во всей красе появилось ночное светило. Луна было огромной, низко висела над землей, и казалось, что до нее можно дотянуться рукой, если встать на цыпочки. Шурик вылез в сад, легко перемахнул через забор, и привычным маршрутом отправился в лес. Он не хотел, честно пытался остаться дома, залезть под одеяло и спать всю ночь, как все нормальные люди, но что-то тянуло его прочь из дома, навстречу неизвестно чему. Что-то настолько сильное, чему невозможно противостоять, и Шурик шел, устав бороться и просто следуя зову.
Он не заметил, как остались позади сельские улицы, кладбище и железная дорога. А лес встретил его торжественным сиянием. Все вокруг искрилось и пело, дождевые капли срывались с листьев с хрустальным звоном и сверкали в траве, как маленькие звезды. Шурика подхватили то ли чьи-то сильные руки, то ли порывы ветра, и повлекли в самую чащу, густо поросшую подлеском и почти непролазную. Но кусты и деревья расступались перед ним, поглаживая своими ветками и мягко срывая одежду. Когда он оказался в центре поляны, скрытой густым кустарником и окруженной высокими деревьями, на нем не осталось ни единой ниточки.
Шурик испуганно замер, ощутив свою наготу, но его тут же обволокло ласковое тепло, от которого приятная дрожь пробежала по телу и горячая кровь бросилась к щекам и в пах. На поляне он был не один. Кто-то бесформенный смутными тенями бесшумно скользил рядом, дразня его легкими прикосновениями. Воздух наполнился невесомым смехом и томными вздохами. В ушах шумело от прилившей крови, и сквозь этот шум до его слуха доносился многоголосый гомон: «Какой красивый… какой молодой и горячий… Смотрите, он улыбается! Мы ему нравимся… Он хочет нас… Иди ко мне… Нет, ко мне… Ко мне… Ко мне… Иди сюда, к нам… Теплый… Сладкий…». Шурик мотнул головой, зажмурился и зажал уши ладонями. Он не понимал, что с ним творится, тело горело огнем, влажный воздух застревал в легких, невесомые касания будоражили, заставляя желать чего-то странного и страшного. Домой, домой, — твердил он себе, но не мог сдвинуться с места. Тени окружили его со всех сторон, обвили собой, растормошили, разогрели и возбудили до дрожи. В мелькании туманных образов ему виделись горящие неземным светом глаза, хищные клыкастые улыбки, жадные губы, сияющие тела, груди, бедра… Руки… множество рук тянули его в разные стороны, оглаживали тело, возносили над землей, и он сладко замирал в невесомости, выгибаясь навстречу жарким ласкам. «Милый… нежный… теплый… живой… живой… вкусный… какой же он вкусный…». Многоголосый хор выводил неслыханную раньше мелодию: завлекающую, заставляющую тянуться навстречу, искать отголоски, желать продолжения, и, в то же время, угрожающую обреченностью, пониманием того, что ничего нельзя изменить, что он уже утонул в этом сладком тумане — не сбежать, не вырваться, только подчиняться и плавно опускаться на дно или взмывать к небесам. Кроны деревьев остались далеко внизу, а звезды и луна приблизились на расстояние вытянутой руки.
Разумом он понимал, что происходит нечто по-настоящему страшное, ненужное, чужое, чего никак нельзя допустить, нотело уже смирилось. Отпустило напряжение, и стало легче дышать, острое желание наполнило каждую клеточку, сотрясая дрожью сладкого ожидания. Прикосновения становились все более ощутимыми и откровенными. Кто-то кусал его шею, лизал живот, покусывал соски, сосал, сжимал ягодицы, забираясь пальцами в запретное, кто-то терзал его рот, царапая клыками кожу. Чужие тела двигались вокруг него, терлись, переплетались, скользили, распаляя. Их шепот звучал, как музыка, заполнял собой пространство, обволакивал его тело, проникал в него с воздухом и распирал его грудь изнутри.
Но в одно мгновение в окружающем пространстве что-то неуловимо изменилось, будто в слаженную мелодию ворвался некий диссонанс. «Он горчит… не сладкий… не чистый… Обма-а-а-а-ан!» Резкий звук стеганул тело, будто кнутом, и Шурик почувствовал боль и убийственное разочарование. Мелодия оборвалась, тени шарахнулись от него, и он стал стремительно падать вниз, в непроглядную темноту. Тело налилось тяжестью нереализованного желания, скрючилось в болезненной судороге, сердце зашлось от страха. Только свист ветра в ушах и фатальное осознание неминуемой гибели.
Темная громада леса неотвратимо надвигалась, но вдруг с неба сорвалась звезда, огненным росчерком настигла Шурика, подхватила и плавно опустила на влажную траву, окутала сухим жаром и страстно зашептала: «Я не откажусь, будешь только мой, прими меня — получишь награду». Звезда обрела плоть, и Шурик с готовностью обнял широкие плечи, запутался пальцами в огненной гриве, утонул взглядом в расплавленном золоте желтых глаз. Телу стало жарко и нетерпеливо. Угасшая было жажда, вспыхнула с новой силой, смешалась с чувством благодарности, и восхищением огненной красотой своего спасителя, и сумасшедшим желанием получить свое, и бесстрашием человека, перешагнувшего грань и утратившего все ориентиры в этом мире, и громким, выстраданным этой ночью «Да!», и лес содрогнулся от торжествующего крика!
***
Сильнейшая гроза началась в полночь и бушевала до рассвета. Громовые раскаты не прекращались ни на минуту, кое-кто мог поклясться, что в небе гарцует целый табун подкованных лошадей, а в шуме ветра и дождя можно было услышать и вой, и хохот и, даже, отдельные матерные выражения. Над лесом стояло зарево, а в неверном свете молний можно было разглядеть неясные фигуры и странные лица. Вернее, морды, с клыками, рогами и прочими бесовскими атрибутами. Гроза утихла к утру и принесла намного меньше разрушений, чем можно было ожидать: с крыши магазина сорвало шифер, повалило несколько деревьев и деревянных телефонных столбов, взорвался трансформатор, и село осталось без электричества, взбесившиеся быки разломали ограду фермы и разбежались по всему выгону да нескольких человек увезли в больницу с сердечными приступами. Сторож дядя Петя, поправляясь пивком возле магазина, истово крестился и клялся, что в свете молний явственно видел черта, который притаился за печкой в его сторожке, а Вовка-тракторист рассказывал, что в сарай, куда его выгнала ночевать законная мегера, приходила неописуемой красоты баба с зелеными волосами, и творил он с ней такое, что и рассказать стыдно. Люди, занятые устранением последствий необычной грозы, даже не слишком над ними смеялись, только слушали в пол-уха и хмурились чему-то своему. И только в доме Шурика крепко спали всю ночь и очень удивились, проснувшись рано утром. — Как так получилось, что мы ничего не слышали?! — удивлялась мама. — И я не слышал, блин, все самое интересное проспал! — огорчался Андрюшка, зевая и почесывая животик. Как теперь ему быть? Что друзьям рассказывать? — А, может, Шурик слышал? Вы его не видели? — Так, он спит еще, наверное, — тревожно вскинулась мама. — Да нет его в комнате, я заходил… Вот зараза! — возмутился Андрей. — Он, наверное, всю ночь не спал и смылся с утра пораньше! Ну, я ему… Родители тревожно переглянулись и одновременно бросились к двери, но дверь открылась, и в дом вошел Шурик. Его ругали, обнимали, трепали по голове, не замечая ни седых прядок в светлых волосах, ни запавших глаз, ни толстой золотой цепи на шее с подвеской в виде перевернутой буквы «А» в солнечном круге. Отбившись от родительских ласк, Шурик закрылся в своей комнате, и целый день провалялся на кровати, безучастный и опустошенный. Как-то разом стало безразлично: что было раньше, что сейчас, что потом, как дальше жить… Какая разница? Он неподвижно лежал, глядя невидящими глазами в потолок и сжимал в кулаке горячую подвеску.Вечером его вытащили ужинать, есть он не хотел, но и сопротивляться не видел смысла. Сидел вместе со всеми за столом, ковырялся в тарелке и в пол-уха слушал рассказы о вчерашней ночи. Чего только не рассказывали — страшного, жуткого и ужасно занимательного. Андрюшка от любопытства даже ушами шевелил и забывал жевать, вытягивал шею, вертел головой, а из его раскрытого в удивлении рта, выпадали кусочки картошки. Шурик безучастно наблюдал за ним, и даже тени улыбки не возникло на его лице. Мысли его блуждали так далеко, что, казалось, их и не было вовсе. А внутри поселилась холодная пустота, будто он потерял что-то важное и нужное, но вот что? Не вспомнить. Да и вспоминать не хочется. Какая разница? Он бы с радостью ушел, оставил за плечами все, что было дорого и любимо, ушел бы в поля, в лес, растворился бы в вечернем тумане, в шелесте листвы, в лунном свете, но там, где шею обвивал подарок огненной звезды, по коже распространялся жар, проникал внутрь, согревая замерзшее сердце. И это было единственным, что возвращало его в реальность. Шурик даже не обратил внимания, что никто не замечал его украшения. И это в семье, где единственными драгоценностями были обручальные кольца.***
После той памятной ночи Старая Марфа слегла. Перестала есть и пить, только стонала да невнятно бормотала проклятия. Хрипела, корчилась, царапала скрюченными пальцами горло, и все никак не могла умереть. Фельдшерица хотела было отправить ее в больницу, но вдруг передумала, не объясняя причин. Некоторые женщины и молодые девушки ходили к ней, как в мавзолей, непонятно на что надеясь, но Марфе они были не нужны. Так она промучилась месяц, пока Шурик оканчивал школу, сдавал экзамены, гулял на своем выпускном… Не то, чтобы ему было весело, просто… Какая разница? На рассвете, возвращаясь после гулянки, он непонятным образом оказался у дома Марфы. Шурик знал, что его бабушка или мама постоянно дежурят у постели больной, и решил зайти, показаться на глаза. Солнце уже выкатилось на чистый небосклон, но во дворе у Марфы были сумерки. То ли из-за слишком густой тени от разросшихся орехов, толи еще по какой причине — Шурику было плевать. Он вошел в сени, затем в комнату, отметив мимоходом, что черный котенок в белых «носочках» куда-то запропастился, а в доме теперь не пахнет травами, а несет отвратительно гнилью. Бабушка прикорнула на лавке, не выпуская вязания из рук, а на кровати, похожая на ворох грязного тряпья, тихо постанывала Марфа. Шурик подошел к ней и склонился над умирающей. — Ну здравствуй, ведьма. Как оно? — Пришел… — Марфа открыла глаза, неожиданно ясные и колючие. — Пришел-таки, кровинушка… вспомнил бабку… навестить пришел… — А я и не забывал тебя никогда, — улыбнулся Шурик, вглядываясь в потемневшее, неживое лицо. — Ты же мне всю жизнь искалечила, гадина. — Ой ли, внучок, ой ли… — Марфа закашлялась и некоторое время приходила в себя, выплевывая темные сгустки. — Ты-то сам чего сделал? С кем путался, паршивец? Все испоганил, все порушил… Скажи, — прохрипела Марфа, — скажи, кто она? Я же всех… всех отвадила… — Ха-ха, бабуленька… — Шурик низко склонился над умирающей. — Всех, да не всех! — Ему хотелось видеть, что станет с ней, когда он скажет ей правду. Сейчас, впервые за долгое время, он чувствовал подъем, что-то, похожее на радость. — Мы с пацанами в лагере карты с голыми бабами раздобыли. Смотрели… разглядывали… А потом дрочили друг другу, за жопы лапали, целоваться учились… Так-то вот… Марфа потянулась ему навстречу. — Тварь, тварь неблагодарная… — она хрипела, черты ее лица и голос потеряли всякое сходство с человеческими. — Обманул меня… Обманул… — Она заметалась по кровати, силясь дотянуться до его горла скрюченными пальцами, но руки не слушались, только дергались в конвульсиях, а на губах выступила пена. — Убить бы тебя… Уби-и-ить! — завыла Марфа. — Почему ты выжил? Почему они не разорвали тебя, не выпили кровь, не сожрали плоть?! — А я им понравился. — Шурик наслаждался агонией Марфы. С жадным удовольствием вглядывался в ее искаженное болью лицо, впитывал ее страх и ненависть. — Вот, смотри, — он вытащил из-под рубашки подаренный амулет. Золотой кругляш засветился, как маленькое солнышко. Увидев это, Марфа страшно закричала и с силой вцепилась в амулет. Шурик почувствовал, как в него проникает что-то темное, пугающее и чужое. Цепь на шее раскалилась, золотое солнце вспыхнуло, ослепляя, а следом пришла темнота. — Господи… преставилась, — прошелестел в темноте бабушкин голос.***
Марфу похоронили в самой старой части кладбища, где буйно разрослась сирень и акация. Вырубили заросли, очистили небольшую площадку и выкопали могилку, в которой нашла упокоение сельская ведьма. Шурик стоял в толпе у могилы, и чего только не наслушался. Дескать, в момент ее смерти и куры кричали петухами, и коровы доились молоком пополам с кровью, и собаки выли, и кошки бесились, а из трубы ее дома выскочила черная собака и улетела на небо. — Ох, и страшно, — шептались женщины за его спиной. — В жизни б не поверила, если б сама не видела… А кому она… того? Кто был-то возле нее, кто? Да вот… — Шурик почувствовал, что в его спину впились десятки любопытных глаз, — …он и был! После похорон, как водится, покойную помянули большим обедом. Почти все село собралось за длинными столами, расставленными во дворе осиротевшего дома. Сам он за столом не сидел, помогал женщинам ухаживать за людьми. Он сновал по двору, разнося кувшины с вином, тарелки со снедью, собирая грязную посуду, и чувствовал на себе жадные взгляды, видел лоснящиеся от любопытства и выпитого вина лица, слышал перешептывания, стихающие сразу, стоило ему только появиться рядом: «А правда, что он… Правда-правда… они-то не говорят, но мы-то знаем… Бабушка его… белая, как мел, выскочила из дома, а его за собой тащила. А Марфа-то перед смертью так кричала, так кричала, что ой! А он, как лунатик какой был, вот честное слово — сам белый, глаза черные, он идет, ноги не гнутся, и сам себя за шею держит! Так он же ей родня по крови! То-то и оно!„Шурик делал вид, что не замечает направленного на него любопытства. Молча выполнял свою работу, и думал о том, что еще ничего не кончено. Для него все только начинается. На девятую ночь после похорон было полнолуние. Шурик вышел из дома и отправился прямиком на кладбище. В этот раз его не преследовали волшебные видения, и предчувствие чудес не будоражило душу. Пришло понимание, что прекрасная сказка закончилась навсегда. Над могилой Марфы неярко сияли несколько зеленых огоньков, и в их призрачном свете он увидел то, за чем пришел — большую, в потертом кожном переплете, книгу, лежащую на земляном холмике. Он забрал то, что теперь принадлежит ему по праву и сразу вернулся домой. Теперь луна не имела над ним такой подавляющей власти. Он получил возможность игнорировать ее зов, ощущая лишь легкую тоску по ушедшему волшебству. Дома было так тоскливо, что хоть волком вой. С Шуриком обращались до тошноты ласково и предупредительно. Его будто поместили в прозрачный кокон, сквозь который не доносились звуки, не долетали эмоции, отталкиваясь от упругих стен. Который, вроде бы, должен был защищать его от чего-то страшного, но, на самом деле, исполнял роль камеры-одиночки. Ему мягко намекали, что было бы неплохо, если б он все-таки, поступил в институт, жил бы в общежитии в большом городе, узнал бы много нового, интересного. А потом, когда-нибудь, если захочет, вернулся бы домой, работал бы в колхозе хоть агрономом, хоть ветеринаром, хоть инженером каким, женился бы, завел детишек… Мама с бабушкой плакали тайком, тетки нервно косились, папа с дедушкой и дядьки покрикивали на них сердито, а мелкие братья и сестры глядели на него во все глаза, громко шушукались и испуганно замолкали, стоило Шурику появиться рядом. На него смотрели, за ним следили, о нем беспокоились и пытались заботиться, но Шурик чувствовал огромное, как целый мир, одиночество. Друзья все разом вдруг стали очень занятыми, готовились к вступительным экзаменам, устраивались на работу, куда-то ездили, суетились… И все это происходило где-то там, за пределами кокона, а внутри он был один.
