Райский уголок

Наступило такое время, когда дети перестают хотеть поскорее вырасти, пойти в школу, понимают, что нет особого смысла ждать наступления летних каникул. Перестают размышлять о взрослых вещах, пропадает желание учиться, думать об экологии, раз уж в будущем эта планета не будет принадлежать им. Каждый ребёнок понимает, что предпочтёт научиться ориентироваться в незнакомой местности или владеть оружием, чем знать, что такое десятичные логарифмы и поражать подобным знанием всех вокруг. Настало то время, когда каждая прожитая неделя, да что там — секунда, даже секунда приближает ребёнка на шаг ближе к тому числу, которое нагоняет ужас. В возрасте тринадцати лет дети могут быть приговорены к разборке, а в шестнадцать - уже быть разобранными. Изначально, метод избавления от детей, а говоря на языке правительства - донорства, являлся гениальной идеей подавления буйных, можно даже сказать опасных подростков, но позднее все страны, где разборка появилась, получили свой "заслуженный" авторитет среди так называемых государств-коллег. Сначала это произошло Америке, после войны, когда подростки взбунтовались и вышли на митинги, чуть не устроив революцию, и правительство было вынуждено ввести подобный закон. Дети-бунтари были немедленно разобраны, а остальные же притихли, зная, что родители теперь могут с лёгкостью избавиться от непослушных отпрысков. Вскоре тенденцию подхватили и другие: Австралия, Северная Корея. Среди таких стран - Бангладеш, где принятие подобных мер более-менее, как принято считать в мире, оправдано, так как плотность населения зашкаливает. Маленькие государства с площадью до трёх квадратных километров, такие как Монако и Ватикан, в расчёт никто не брал и брать не будет. Приняли систему и в Китае, где люди, казалось бы, души в детях не чают, но вот правительство больше заботит проблема народонаселения. Речь пойдёт о стране, где разборку пришлось вводить чуть ли не силой, и на такие меры родители идут под давкой со стороны начальства, друзей или государства - Великобритания. Конечно, подобное происходит не только в Соединённых Королевствах. Многие отдают детей на разборку, страшась потери авторитета среди коллег и высшего общества. Но Англия ввела свою поправку в международный стандарт: у родителей появляется шанс отправить отказ на разборку в течение двух месяцев с того момента, как ребёнка забрали в лагерь. Стране просто не выгодно было отказываться от этого закона, иначе они оказались бы отброшенными от цивилизации, от других стран, поэтому правительство и дало родителям поблажку. Один из заготовительных лагерей расположился в северо-востоке графства Кент, недалеко от города Вестгейт-он-си, в народе Вестгейт (хотя и переводится как «западные ворота», находится он на востоке). Детей отправляют сюда не только с окраин, ибо родители наслышаны об условиях: даже желая смерти детей, они хотят, чтобы те прожили последние месяцы в тишине и покое. Имя месту — «Райский уголок». Смена погодных условий в военное время из-за применения различного химического оружия не сделала данное место более райским, чем раньше: леса, клочки которых едва было бы видно с высоты птичьего полёта, расширили свои владения, тёплый пляж стал напоминать холодный. Даже если во всём графстве стоит температура под сорок градусов Цельсия, на морском побережье всегда дует прохладный, а то и пробирающий до дрожи ветер. * * * Кристофер. — Отпустите! Подонки, мой отец обо всём этом узнает, из-под земли вас достанет! Вам кранты, понимаете вы или нет?! — истошные вопли Кристофера мог бы слышать весь лагерь, но звукоизоляция стен разборочной клиники превосходила все возможные ожидания тех, кто создавал эту адскую «кузницу», хотя то, что здесь совершается, подразумевает совсем противоположное значение. Конечно, архитекторы понимали: детям, находящимся за стенами Лавки Мясника (так подростки со всего мира прозвали разборочные клиники) ни к чему лишние волнения — все они ознакомлены со своей участью, и ничего им не остаётся, кроме ожидания и веры в чудо, счастливом случае. Но, честно и объективно говоря, фортуна никогда не будет на стороне тех, кто попал в заготовительный лагерь не по своей воле (да, есть и добровольцы), такова уж правда. — Боже, Билли, — говорит один из работников лагеря, своему коллеге, который, подобно собеседнику, тащил буйного подростка, что удавалось ему без труда — крепкий, плотно сбитый Билли успел поднатаскаться за время работы в «Уголке», всяких детей приходилось усмирять, — тебе тоже трудно поверить в то, что?.. — Грэг, завали, — заткнул его второй. — Я знаю, он не поймёт. Да и Брокс-старший тот ещё козёл. Они говорили об отце Кристофера. Этот человек является крайне влиятельной персоной, имеет отношение к постройке заготовительный лагерей на территории всего графства Кент, но недавно схватил цирроз печени, а покупать чужую никак не хотелось, когда есть такой туз в рукаве. Полгода назад, когда его младшему сыну Кристоферу исполнилось семнадцать лет, как только юноша задул свечи на праздничном торте, он, находясь в объятиях младшей сестры, слышит: «Собирай вещи, сынок. Папе нужна твоя помощь». Парню "посчастливилось" родиться с отклонениями в психическом здоровье; он не до конца понял, что имел в виду папаша, который, ссылаясь на недееспособность чада, сослал его в первый попавшийся лагерь, ещё и с сестрой на пару. Несмотря на то, что детей с врождёнными заболеваниями разбирать нельзя, мистер Брокс был согласен доплатить администрации за нарушение закона, тем самым подписав разрешение на разборку сына себе в убыток. Отправить детей в один из лагерей-филиалов Да-Зей в Англии и получить при этом прибыль - не по статусу, мол, пусть хоть подохнут с комфортом. Будущее своих младших детей мистер Брокс предопределил ещё до их рождения — при первой же возможности оба спиногрыза будут сосланы в заготовительный лагерь, ведь в Чехии у него уже жил старший сын от первого брака, которому предстояло стать наследником достояния отца. Появление младших было вынужденным — брак на сестре конкурента был необходим, а детей бизнесмен так и не смог полюбить. Жена умерла, а куда-нибудь деть «конкурентово отродье», да нужно. И зачем ему тратить заоблачные (но не для мистера Брокса) суммы на лечение больного, да ещё и нежеланного, нелюбимого сына? Сестре Кристофера недавно исполнилось четырнадцать. В Англии, как и почти везде, разборка разрешена только с шестнадцати лет, и до её «смерти» у мистера Брокса было бы время передумать, написав отказ, если б его убеждения не были такими стойкими, какими они были всегда. Если же за день до конца срока отказ не придёт, остаётся лишь письменное согласие на проведение той самой разборки, которое родители подписывают, оформляя документ на зачисление в «донорские» списки, и тогда ребёнок с того самого момента может быть разобран. Обычно, такими кандидатами становятся подкидыши, которые подлежат разборке с самого первого дня пребывания в лагере, или же семейные проказники. Хотя, проказники — не самое подходящее слово, за проказы на расчленение не отправляют. Но никак не дети богатых родителей, отличающиеся примерным поведением и отменным отметкам в школе. Вот уж те, кто должны находиться в самом низу списка вероятных гостей заготовительных лагерей. — Уроды! Причём тут мой отец?! Какого хрена мы в Лавке? Вас посадят, это незаконно! — чем сильнее Кристофер кричал, тем меньше сил уходило на попытки вырваться из жилистых рук санитаров-охранников. В глазах начали прыгать чёрные точки, предвещающие мигрень или что-то в этом роде, название чему Кристофер мог дать, учитывая его положение, с, непосильным его мозгу, трудом. Билли тем временем ловко, не отпуская пленного, нажимает кнопку на своём браслете и подносит запястье ко рту. - Пациент Кристофер Брокс, буйство. Причина: психическое расстройство. Необходимое введение транквилизатора в 21:38, — сообщает он в диктофон. Время на наручных часах — без трёх минут названного времени. — Грэг, у тебя три минуты. — С этими словами Билли отпускает Кристофера, и Грэг вполне справляется с ним своими силами, хотя тот, подобно змее, уворачивается. Благодаря своему тонкому телосложению, мальчик мог бы выбраться, но совсем обессилел. Сонная артерия напряжена до предела и будто уже рвётся, это видно по его шее. Он напряг всё тело, желая избежать плена. — Парень, — обратился Грэг к Кристоферу, пока тот усердно звал на помощь и дёргался, высвобождаясь из рук охранника, будто пытаясь скинуть кандалы или наручники. — ПАРЕНЬ! — кажется, строгий тон подействовал на Кристофера усмирительно. Он стиснул зубы и слушал молча, тяжело дыша. Ноздри расширялись, словно у озлобленного быка. И чем-то Лавка напоминала корриду: нет смысла бороться. Может и получится принести кому-то вред, но животное это не спасёт, а лишь продлит предсмертные мгновения. Кристоферу показалось, что Грэг слишком молод для такой жестокой работы, как убийство малолетних. Отбросив в сторону дотошность и то, что своими руками охранник никого убивать не собирается, он всё равно соучастник. Несмотря на то, что разборка, как принято считать, не убийство, что частичка души разобранного подростка будет жить вечно, и что жалкие 0,56% всегда будут с родителями, будут существовать, это, по мнению всех, и есть то самое убийство (невозможно представить, что из физического тела входит в это число). Так считают даже те, кто эту разборку ввёл, но аргумент есть аргумент, и пока что государство работает по принципу убеждения. Раз народ доверчив, нет смысла заставлять кого-то делать вещи, угодные правительству. Только вот добрая часть населения рано или поздно взбунтуется, потому детей за полгода до разборки и отделяют. Любому дураку понятно — не только государство умеет убеждать. — Сестра говорила тебе держаться подальше от нас неспроста, Кристофер, — сказал ему Грэг, — она тебя охраняла, но ничего не говорила, зная, что ты начнёшь волноваться, а один твой психоз причинит вред всем. В том числе и тебе самому. Твой отец сам… — Это ошибка, как же вы не понимаете! — прервал Кристофер, обращаясь и к Грэгу, и к Билли, который скептически чесал свой большой нос. — Я в лагерь случайно попал, да и не полгода ведь прошло, всего-то парочка недель! — подросток ненадолго молчал, затем продолжил, пытаясь что-то вразумить Грэгу, пробудить в нём человечность и объяснить, как всё было на самом деле. — Отец… он просил помощи. Говорил, что здесь мне срочно нужно быть с сестрой, охр…хранять её, — Кристофер давился от слёз, ощущая приближение открытия истины, — что он скоро вернётся за нами. Понимаешь? — Прошло шесть месяцев, — отчеканил Грэг, словно судья, зачитывающий приговор. — Администрация тянула, всё-таки, ты — сын уважаемого человека, но уже слишком поздно. Если бы мистер Брокс хотя бы пару месяцев назад отправил отказ… — Но… — Кристофер не мог поверить, что он снова потерял ход времени. Сколько он уже без препаратов, которые дома выписывал ему психиатр? — Он не мог. — Твой отец сам подписал бумаги, Кристофер! Отказа не пришло, мне жаль! — отчаянно объявил Грэг, жестом руки сообщая Билли, что пора делать бедняге укол - по-другому до операционной его не довести. До Кристофера начало доходить, что тут происходит. Слёзы покатились по красным от гнева и страха щекам. Его отросшая чёлка уже успела намокнуть от пота, но дыхание выровнялось, несмотря на то, что он понял, что его ожидает. — И… и Люси попала сюда, верно? — оглядевшись вокруг, всё ещё сидя на полу, спросил он у Грэга о девочке, с которой проводил много времени в «Райском уголке» примерно с первых дней своего пребывания здесь. Она внезапно пропала два месяца назад, но никто не потрудился сообщить Кристоферу, что с ней на самом деле случилось. Он думал, что её забрали домой, как должен был забрать его отец, полагал, что она всё-таки счастлива. Она говорила ему, что всё будет хорошо, что за ней вскоре вернутся, и он поверил. Все были в курсе печальной правды, а «дурачка» держали в неведении. — ДА? — он повысил тон, а из груди донёсся отчаянный хрип, вестник истерики и отчаяния. Она была первой, кто по-настоящему полюбил его за долгое время. Однажды, они почти поцеловались… А потом она ушла, пропала из его жизни. — Мне жаль Кристофер. Прощай. — С этим словами, Грэг всадил шприц с транквилизатором ему в шею, но парень на удивление легко поддался действию санитара-охранника: то ли от смирения со своей участью, то ли транквилизатор подействовал с первых миллисекунд, расслабив тело покойника. А можно считать, что он уже покойник. — Нет… Люси, умоляю. НЕТ! ВЕРНИТЕ ЕЁ! Прошу… Люси. — Он произнёс имя дорогого ему человека уже шёпотом и захныкал, словно отчаявшийся ребёнок. Можно сказать, так и есть. Приближение вечного сна казалось Кристоферу неизбежным. Люси, милой Люси не было уже давно, а он узнал об этом только сейчас. Он помнил всё об этой девушке: от мягких локонов цвета пшена и пышных ресниц, до привычки срывать сорняк с жёлтым цветком и загадывать желание. Это всегда его забавило. Маленькие жёлтые цветочки, одуванчики — их маленький секрет. Ещё она любила ириски — единственная её слабость. Кристофер часто воровал их из кабинета психолога для неё. «Спасибо!» — восклицала Люси каждый раз одним и тем же тоном, с благодарностью обнимая парня. Эти ириски напоминали ей о детстве — таком же сладком, пока мать не подписала Разрешение на разборку. А теперь их будто и не было. Ни секретов, ни грёбаных ирисок, ни этих жалких сорняков. Ни их самих. Кристофер хотел было выгореть дотла прямо на холодном полу клиники, но тут же вспомнил, что ему пока есть, о ком волноваться из этого мира. Из последних сил он хватает Грэга за ворот белоснежного халата и в приступе, но слабо притягивает к себе. — Позаботься о моей сестре. Умоляю, не дай... — он видит её образ перед собой и засыпает. И это были его последние слова. Как только Кристофер окончательно затих и веки его опустились, пряча потухшие зелёные глаза, охранники погрузили беднягу на каталку и повезли его в палату, где он в последний раз откроет глаза - операция обязывает парня находиться в сознании. - Транквилизатор введён без задержки, - сообщает Билли в диктофон. Грэг увидел на вороте своего халата кровавые отпечатки подростка— пока его тащили сюда, он пальцами цеплялся за бетонные стены, ломая ногти. Порой поражаешься желанию выжить в такое время, когда родитель готов избавиться от собственного ребёнка путём разрезания чада на части. Где же гуманность, спросите вы? А чёрт его знает. В коридоре лишь мелькнула тёмная прядь волос, свисающая с головы парня, цвет которой достался ему от покойной матери. Он во всём был её копией, возможно, потому отец особо его и не любил. Наконец-то они с матерью встретятся. * * * Грэг. - Кому достанется его мозг? Грэг нервно сглатывает, глядя, как ящики для перевозки органов один за другим завозят в операционную. В комнате - две медсестры. Одна то и дело поглядывает на бедного подростка, взгляд у неё мученический и усталый. Другая же то и дело подмигивает Грэгу, и, хотя её лицо скрыто медицинской маской, он понимает - девушка улыбается. От такой улыбки Грэгу не по себе, хотя он видит её почти каждый день. Это смахивает на какой-то ядовитый плод: он прекрасен, но как только начинаешь вглядываться в окрас, в какие-то мелкие детали, понимаешь, что кислотно-розовый оттенок плодам не свойственен. Что кусочек этого плода может стать для тебя последней пищей. Желудок охранника собирается в комок от осознания того, что бедные дети перед смертью наблюдают подобный ядовитый взгляд - это отвратительно. - Что, прости? - переспросил один из хирургов у Грэга, когда тот задал ему вопрос. - У мальчика психическое расстройство, - поясняет Грэг, - кому нужен такой мозг? - Поверь, парень, - доктор пытается строить из себя отменного и шибко крутого специалиста по жизненным ситуациям, - люди, больные когда-то раком, смогут прожить с новым органом подобного качества, сидя на таблетках, и всё будет в порядке. Но вот в случае с самим раком таблетки вряд ли окажутся шансом на спасение. Мозг просто уйдёт по более низкой цене, вот и всё. Действительно, подумал Грэг, выходя из операционной и видя в последний раз Кристофера, сейчас обмякшего, расслабленного под действием транквилизатора. Его волосы, спутавшиеся от пота, напоминали пух. Такой себе "обречённый одуванчик". Закрывая дверь, Грэг замечает, что Кристофер медленно приходит в себя на хирургическом столе. Вот и всё.