Райский уголок

Эмма. Каждый ребёнок, находясь уже по пути в заготовительный лагерь, думает, как свидетельствует народная статистика мышления, лишь об одном: на что это отвратное мыслям место похоже? На концлагеря фашистской Германии, или на детские оздоровительные лагеря, популярные ещё пару лет назад, ровно до того момента, как слово «лагерь» начало нагонять ужас на лица подростков? Дети и до сих пор ездят в эти центры, и им кажется, что отдыхать там вполне пристойно, даже весело. Немногие помнят, чтобы дети, вернувшиеся из заготовительных лагерей, говорили, что это напоминает детские лагеря. Кажется, они вообще ничего не говорят об этих «тюрьмах». Для каждого, кто побывал в заготовительном лагере, начнёт существовать свой персональный «Алькатрас». Обычно, таких «счастливчиков» при одном лишь упоминании тех мест, всегда бросает в дрожь, взгляд застывает, а сердце начинает биться быстро, словно у колибри — явные признаки нахлынувших, словно волна, воспоминаний. Была одна девочка, вспоминает она, которую родители всё-таки забрали, и она говорила, что до самой разборки жизнь там не так и плоха, как все думают. Правда, потом её отвезли обратно и, вероятно, разобрали, но это не так и важно сейчас, верно? Эмма встала по обыкновению своему слишком рано. В комнате царила тишина, все пятнадцать девочек ещё спали, кое-кто храпел, но тихо, а не так, что двухъярусные кровати подпрыгивали бы до потолка. Была здесь девочка с подобным «даром»: все втихую звали её трактором. Она пробыла в лагере почти год, но за неделю до восемнадцатилетия её забрали охранники. Так и не успев завести друзей, она для всех пропала; мало кто вспоминал о том, что была такая «девочка-повелительница-храпа». Соскочив без промедления со своей койки на первом ярусе, Эмма на скорую руку заплела пепельно-белесые волосы в два беспорядочных колоска и нацепила первую попавшуюся одежду. Добежав до ванной комнаты, она сполоснула лицо в холодной воде, чтобы окончательно проснуться, и бросила мгновенный взгляд в зеркало: серо-голубые глаза грустно смотрели на свою обладательницу с грязноватого стекла. Девочка знает, что ни к чему ей медлить. Есть неотложное дело, и, если она не выполнит его, сама себе сделает хуже. Эмма аккуратно, лишь бы не разбудить других, прошла по коридору второго этажа первого женского корпуса, далее ей необходимо было спуститься на первый этаж, выбраться на улицу и проскочить там мимо дежурных в первый мужской корпус. До подъёма — всего-ничего, так что, возможно, они уже покинули посты. Аккуратно приоткрыв дверь корпуса, девочка убеждается — лагерь готовится к пробуждению своих обитателей: на главной площади звукооператор Тин уже настраивает оборудование к утренней линейке, где всех детей пересчитают; дворники уже смели все опавшие листья с асфальта. Эмма бежит к корпусу мимо Тина, ибо, если вдруг что, он поможет ей защититься от охраны. — Утра, Тин! — кричит девчонка набегу. — Эммс, дура малолетняя! — возмущённо шипит Тин ей в след. — Так и приближаешь свою… Но Эмма уже не слышит звукооператора. Она подбегает к корпусу мальчиков и успевает лишь схватиться за ручку двери, как она резко открывается, и оттуда, оттолкнув девочку, выходит один из охранников. Девочка отлетает обратно на асфальт, раздирая оба локтя и правое колено до крови. По телу словно прошёл ток, ей больно, но она не выдаёт своей слабости. Охранник багровеет и вопит: — Брокс, да сколько ж можно-то! * * * — Эмма, я… — Замолчи. Сделай свою работу, и я пойду. Раздражённая ситуацией, Эмма сидит в одном из кабинетов медицинского корпуса. Он находится отдельно от разборочной клиники на территории лагеря, потому что размещать их в одном здании — дело крайне рисковое и нецелесообразное. У подростков и так при виде этого домика душа в пятки уходит, а если бы дети ходили туда просто наклеить пластырь, было бы недалеко и до инфарктов. В кабинетах медкорпуса всегда очень светло, белизна стен режет глаз. Вся мебель, наверное, дезинфицируется на десятки раз. Смуглая медсестра Джоанна, поначалу, кажется ложкой дёгтя в этой бочке мёда, но потом, когда девушка искренне улыбается тебе, начиная залечивать синяки, ссадины и заниматься твоим здоровьем в целом, она в миг становится подснежником среди сухих сорняков. — Тебе не следует так рискованно поступать. Могла бы и линейки подождать. Она ведь сегодня, да? — Джоанна, закончив обработку содранной кожи Эммы, начала бережно перебинтовывать раны. — Ты ведь не хочешь, чтобы Кристофер остался один, верно? Эмма замолчала, подумав о брате. Если бы не он, она бы давно ушла в добровольцы на внеочередную разборку. Находиться в лагере и ожидать вызова в операционную было для неё пыткой, непосильной ни нервам, ни сердцу, она каждый раз корила себя в том, что позволила отцу так обойтись с ней и Кристофером. Эмма много раз воображала себе, как увидит отца и плюнет ему прямо в лицо. А потом и сама отправит его на разборку, с его грёбаной печенью. — Хотел бы отец печень Кристофера, — говорит Джоанна, словно прочитав мысли Эммы, — его бы давно отправили на разборку. Он медлит, возможно, хочет поменять решение. — Джоанна лишь утешает девочку. Она знает, что всё уже случилось, но не может сказать ей об этом. — Может, у него просто не хватает времени на операцию, и пока он сидит на таблетках. Скоро они заберут его у меня, в любом случае. — Ты слишком много сил отдаёшь своему брату. — Переводит тему Джоанна. Все признаки авитаминоза на лицо, дорогая, — сообщает, девушка, глядя на истощённое тело девушки, синяки под глазами, побледневшую кожу и тусклые волосы. — Ты ешь вообще хоть что-нибудь? — Конечно ем, Джоанна, не глупи! Я похожа на кость? — возмущённо спросила Эмма. Она понимает, что Джоанна следит за её питанием через камеры, установленные в столовой, ведь девочка ей не безразлична. На прежнем месте работы они были знакомы, даже хорошо общались. И их встреча в лагере стала крайне неловким событием. — Да, похожа. — Прежний внешний вид Эммы всплывает в памяти Джоанны. Когда она работала при медицинском пункте школы, где девочка училась, её волосы и кожа сияли здоровьем, добросердечный взгляд лучезарно приветствовал всех каждое утро. Сейчас же от всего этого остались только яркие глаза, и то, они больше никого не приветствуют, а лишь глядят с ненавистью либо глубоким безразличием. Иногда видно, как Эмма оценивает потенциальный объект ненависти среди персонала лагеря. Думает, сколькими жизнями детей он готов пожертвовать, лишь бы запастись жирком для собственной… — Эммс, тебе придётся пить витамины. Если они не усваиваются в твоём организме, это очень плохо. Но мне кажется, что ты просто не ешь. — Слово «кажется» не отражает всей сути происходящего. При росте в сто семьдесят сантиметров, девочка весит от силы килограмм пятьдесят с хвостиком. — Джо, — просит девочка, — если они увидят меня здоровой, тут же отправят на разборку после сегодняшнего. Я не могу бросить Кристофера одного! — Джоанна нервно, но, к счастью, незаметно для Эммы, сглотнула накопившуюся слюну. — Он — всё, что у… — Всё, что у тебя есть, знаю. — Джоанне совестно оттого, что она не может сообщить ребёнку, находящемуся и без того в неутешительном состоянии, плохие новости. — Но моя работа — следить за состоянием твоего здоровья. Как и всех… — НЕТ! — Эмма не выдерживает, вскакивая со стула и не давая Джоанне закончить перевязку правого локтя. — Твоя работа — убивать ни в чём неповинных детей! — Эмма, я ведь… — Джоанне с трудом удаётся сохранить эмоциональное спокойствие. — До свидания, мисс Джоанна! — бросает медсестре девочка, направляясь к выходу. Джоанна догоняет её, дёргает за руку и продолжает перевязку. Эмма не вырывается. — Ты знаешь, почему мне приходится так поступать. — Голос Джоанны сохраняет спокойствие, несмотря на бурю чувств в её душе. — Попытайся меня понять. Ты тоже готова на всё ради брата. Эмма понимает, о чём говорит Джоанна. Отец медсестры сильно болен, но категорически против пересадки органов. Приходится покупать дорогостоящие лекарства, оплачивать койко-место в больнице, чтобы поддерживать стабильное состояние здоровья, на что уходит вся зарплата. К малому счастью, в лагере Джоанну обеспечили бесплатной едой, одеждой, включённым проживанием. Не все врачи желают работать в заготовительных лагерях, но у девушки просто не было выбора, и Эмма прекрасно знает об этом. — Прости, это эмоции, — оправдывается Эмма. Ей невероятно стыдно за подобное поведение перед подругой — Не ссылайся не переходный возраст, Эммс. Ты не тупая. Просто начни есть. И вот, сделай одолжение. — С этими словами Джоанна протянула Эмма упаковку витаминов и ласково, солнечно улыбнулась. — Три раза в день во время еды, детка. Эмма прижимается к Джоанне и крепко стискивает её в своих объятиях, на что девушка отвечает взаимность, её крепче прижимая себе девочку. Она чувствует тёплое подрагивающее дыхание девочки на своих ключицах, и слёзы из глаз так и норовят политься ручьём. Медработница стала Эмме если не любящей мамой, то сестрой — определённо, и признаться в смерти Кристофера равносильно признанию не какому-то чужому человеку, а своей родной дочери. Она не сможет видеть, как та страдает. Будучи на эмоциях, подросток может создать немало хлопот администрации лагеря, за что отправится на разборку вне очереди. Будет лучше, если она узнает сама, когда некому будет её утешить — тогда она сможет совладать с собой, научится себя контролировать. — Могу и я попросить тебя об одном одолжении? — шепчет Эмма, и от этого шёпота по коже Джоанны бегут мурашки. — Всё, что угодно, дорогая, — обещает Джоанна. — Когда меня отправят на разборку… — начинает Эмма, но медсестра тут же прерывает её: — Дорогая, прошу, прекрати думать об этом! Тебе по меньшей мере ещё год ждать! По закону… — Я знаю про взятку, которую дал мой отец, Джоанна. — Эмма отпускает Джоанну и смотрит в её глаза, полные шока — такой осведомлённости подростка девушка явно не ожидала. — Я не тупая, как ты говорила. Это лишь предположение, но он не шибко нас любил, а шанс избавиться за небольшие для него деньги — то, что нужно. Моё предположение ведь верно? — Что ж… — подытоживает Джоанна, немного помолчав и проигнорировав вопрос — Эмма и так сама всё знает, — я позабочусь о Кристофере, ты знаешь, я не смогу его бросить. — Я ценю твою заботу о моём брате, — искренне говорит Эмма, — но моя просьба заключается в другом. Джоанна отстраняется от Эммы лишь на пару сантиметров, но этого достаточно, чтобы понять, что волнение накрыло девушку, словно цунами. О чём ещё может попросить это создание альтруизма, кроме как о заботе, необходимой другому человеку? — И в чём же? — с нескрываемым удивлением спрашивает Джоанна. — Я хочу, — изъявляет Эмма, — чтобы при разборке Кристофера ты была рядом с ним. — Джоанна оказывается права, как ей кажется с самого начала. Но продолжение, вполне ожидаемое и в какой-то степени шокирующее одновременно, заставляет кровь в организме застыть при одной лишь мысли об этом. — И со мной тоже. * * * Эмма в спешке покидает медицинский корпус и окидывает его коротким взглядом: обыкновенное двухэтажное здание, обложенное белыми плитами, вполне типичная частная клиника в центре города. По бокам от крыльца стоят многочисленные клумбы, в которых, конечно, спрятаны камеры видеонаблюдения, и факт их нахождения здесь ни для кого не секрет. Цветы кажутся ядовитыми — уж слишком они пёстрые. А учитывая факт, что яркие цветы в Кенте являются редкостью, растения вообще выглядят инопланетными. Солнце палит так, что белая кожа Эммы порядком покраснела и стала выглядеть пугающе. Пока Эмму держали в медицинском блоке, линейка успела кончиться, но несколько групп подростков ещё находились на Центральной площади. По сути, не было смысла искать Кристофера на улице: после того, как девочки Люси, подвергшейся разборке, не стало в его жизни, он практически всегда сидит на своей койке и либо читает всё подряд, задумчиво вглядываясь даже в буквы, либо без конца думает о чём-то, чем с Эммой делиться, как и с кем-то другим, не спешит. Но сперва Эмма считает, что надо найти Тина; возможно, он видел Кристофера на линейке. — Нет, — отвечает Тин, затаскивающий технику с улицы в здание главного корпуса, спасая её от солнца, когда Эмма задаёт ему необходимый ей вопрос, — вообще не видел. Что странно — он же такой дылдан, его трудно не заметить. А что, он пропал? — Не совсем, — измученно отвечает девочка. Солнце сегодня не щадит никого, а Эмма в майке без рукавов и без головного убора. Тин, осознав положение, предлагает ей воду в бутылке, солнцезащитный крем и свою шляпу, но Эмма соглашается только на утоление жажды. — Ты, смотрю, давно в медблоке не сидела? — язвит Тин, глядя на перебинтованные локти и колено подростка. — Зато с солнечными ожогами мои руки никому не сдадутся, — отвечает она, — если вдруг что. — Поверь, — неутешительно, но улыбчиво заключает техник, будто выдавая отменную шутку, — любые руки найдут своего хозяина. После этих слов у Эммы будто комок нервов застрял в горле. Она смотрит на Тина: неужели у него тоже не было выбора? И лишь поэтому он работает в «Уголке»? Ей хочется в это верить, поэтому спрашивать звукооператора ей не хочется. — Вали давай в корпус. Мне попадёт, если кто-то увидит, что я тебя не отправил. Давай, Эммс! — подгоняет он девчонку, когда та с застывшим взглядом не двигается с места, но повышение голоса положительно подействовало на девочку — она отправилась в корпус мальчиков, куда изначально и держала путь. Ноги сами несут её всё быстрее к месту назначения. Обгоревшую кожу начало пощипывать, лучше бы после визита к Кристоферу, навестить Джоанну. Хотя, может, лучше на пляж махнуть? Солнечные ванны должны быть в расписании, — вспоминает Эмма. На этот раз, открытию двери никто не препятствует, и девочка беспроблемно проникает в корпус. Мальчики, как обычно, шатаются по коридору без дела, в душевых кто-то истошно хохочет. Кристофер проживает в четвёртой комнате, спит на кровати первого яруса. Все парни здороваются с Эммой, она ежедневно и не раз на дню посещает их. Но так как она является ещё и самым младшим обитателем заготовительного лагеря, доброму большинству её имя известно. Сегодня все смотрят на неё как-то странно, и Эмма это замечает, инстинктивно двигаясь в сторону нужной комнаты вдвое быстрее. По дороге она случайно сбивает одного хилого паренька, наскоро извиняется и продолжает бежать. В больших комнатах живёт в среднем 16-20 детей, следовательно, и коридор вполне себе длинный. Эмма открывает дверь четвёртой комнаты, чуть не снося её с петель. Когда она видит, что на кровати Кристофера кто-то спит, девочка чувствует секундное облегчение. Но как только решает проверить, оправдано ли это облегчение, она срывает одеяло с тела, и этим парнем оказывается какой-то кудрявый мальчик, мирно себе посапывающий на кровати её брата и совсем не похожий на Кристофера по комплекции: тощий и высокий Кристофер даже близко не стоял с этим сбитым парнем, который с первого взгляда напоминал типичного домашнего мальчика. Кудрявый начал возмущаться: — Ай, блин, что ты делаешь?! — с этими словами он одёрнул одеяло на себя. — Где Кристофер? — Эмма, игнорируя недовольство курчавого, оборачивается и умоляюще смотрит в глаза соседей по комнате. Все замерли, как один, открыв рты и не зная, что сказать, и развели руками. Эмма в истерике закричала, вылетела пулей из комнаты и отправилась в медицинский корпус — какого чёрта? Если бы Кристофера разобрали, Джоанна бы сказала ей. Сказала ведь? Слёзы текут ручьём по впавшим щекам Эммы, оставляя на сухом, горячем асфальте мокрые следы, которые тотчас же высыхали под палящим солнцем. Навстречу девочке идёт группа подростков. Во главе банды идёт парень-афроамериканец. Признав в девчонке Эмму, он кричит: — Эмма, стой! — предупреждает он её, чтобы она в истерике не снесла группу. — Люк! — взволнованно и истерически, подрагивающим голосом зовёт парня Эмма. — Люк, где К-кристофер? Его нигде… Группа останавливается, недоумевающе глядя на Люка, а у то вспотели ладони и лоб. Он знал Кристофера, как никто другой из лагеря, кроме, пожалуй, самой Эммы. Лицо Люка напрягает девочку. Наготове — новая порция слёз, готовая прямо сейчас потоком хлынуть из глаз. Она догадывается, о чём хочет сообщить ей Люк, но рвать и метать без подтверждения своих мыслей она не будет. — Эмма, слушай, — он медленно подходит к девочке, отделяясь от других парней, — мне очень жаль. Вчера, в девять вечера его забрала охрана. Я отправил к тебе своего человека, — заявляет Люк так, будто в корпусе он организовал целый военный отряд протестующих, — но по дороге его перехватили санитары и тоже… Дальше Эмма не слушает Люка. Ей наплевать на то, что того передовика тоже разобрали. В уши будто вставили пробку, а в сосуды накачали воздух. Всё тело парализовало от осознания главного кошмара в её никчёмной жизни — брата разобрали. Разобрали ещё вчера. Она не спала в это время, просто бродила по территории. Почему она не слышала его криков, неужели он смирился со своей участью и не звал на помощь? Хотя он, возможно, даже не осознавал, куда его ведут, чёрт его знает! — Прости, умоляю, — на глазах Люка выступили слёзы, — я бы сам пришёл. — Они сказали, — вступился за Люка какой-то парень, — что если кто-то побежит за тобой, то его тоже разберут вне очереди. — Это не оправдание! — шепчут ему остальные. — Эмма, послушай, — вторит Люк, — у тебя есть мы, есть я. Всё будет хорошо, я клянусь! — Нет, не будет! — вопит Эмма и садится на горяченный асфальт. — НЕ БУДЕТ, НЕ БУДЕТ! Люк подбегает в распсиховавшейся девочке и садится на корточки рядом с ней. — Эмма, встань сейчас же. Боже, ты вся обгорела! Пойдём со мной в медкорпус, — умоляет он, — давай же. — Нет! Они убили Кристофера! Убили! Как же ты не понимаешь...