Сияние

      В доме на Сапёрной отмечали новый год по русскому календарю. Время, прошедшее с возвращения Влада, пролетело для Лёни как в тумане. Они были вместе, наслаждаясь каждым часом, каждой минутой. Их любовь только крепла, походя уже больше на сумасшествие, когда даже миг расставания отзывался в юных сердцах болью.       А между тем в стране становилось всё неспокойней. Летние успехи на фронтах сменились застоем, а с наступлением холодов к этому добавился ещё и голод. Люди целыми днями стояли в очередях у мясных и хлебных лавок; что ни день вспыхивали забастовки и открытые мятежи. Напряжение всё возрастало. Даже убийство Распутина, всколыхнувшее около двух недель назад столицу, не надолго успокоило народ.       Однако в этот день Леониду почему-то верилось, что неурядицы скоро закончатся. Вот падёт ненавистный царизм и всё сразу наладится. А то, что Императору не долго осталось занимать трон, понимал уже каждый мало-мальски умный человек.       Дверь в комнату Лёни приоткрылась и внутрь заскочил красный от мороза, растрёпанный Влад. Одного взгляда на любимого хватило, чтобы улыбка вновь появилась на юном лице.       — Ну и холод, — потирая замёрзшие ладони, заявил Влад. — Минус тридцать восемь! Да ещё и ветер. Еле добрался до тебя… Матушка так вообще отказалась ехать.       Лёня тут же подскочил и заключил хрупкое тело в объятия. Прижаться! Согреть! Потому что иначе нельзя, потому что чужая боль становится своей… Губы сами потянулись к любимому, чтобы через секунду сойтись в страстном поцелуе.       Оторваться они смогли только, когда воздух в лёгких закончился. Закашлялись и тут же весело рассмеялись. Опять вместе, вдвоём, наедине. И две души, натянутые как струны, которым суждено постоянно попадать в тон. И то удивительное состояние, когда серо-голубые глаза одного тонут в карих другого, когда лёгкое касание руки заставляет всё тело покрываться мурашками, когда абсолютно всё вокруг кажется правильным и гармоничным.       — Ты писал? — короткий вопрос Влада, увидевшего разбросанные по кровати листки, пробуждает в Лёне кипучую деятельность.       — Да, сегодня почитаю! — тут же слышится в ответ. — Надеюсь, Михаил Алексеевич придёт, мне было бы интересно его мнение.       — Он уже здесь, — тут же ответил Влад, лукаво улыбаясь. — Мы вместе входили. Он приехал с Юрой. И ты знаешь, по-моему, Никс ревнует и страдает. Никак не может поверить, что Кузмин выбрал не его.       — Не верю, — счастливо рассмеялся Лёня. — Никс может дуться, нервничать, обижаться… но страдать… Нет уж. Да даже если и так, Лулу его вмиг развеселит.       — Пошли к гостям, а то твой брат, который всех встречает сегодня, какой-то сам не свой. Слишком уж он погружён в себя. Что с ним такое?       — Да сам не знаю. Наверное, с женой поссорился, — отмахнулся Лёня и стал торопливо одевать фрак.       Гостей было немного. Кто-то решил встречать новый год дома, испугавшись морозов. Кто-то оставил неспокойный Петроград и уехал в деревню, а то и вовсе заграницу. Кто-то предпочёл застолью на Сапёрной поход в Мариинский театр, где в этот день шёл балет Чайковского «Спящая красавица» с участием Смирновой.       И зря, потому что прыжки, пируэты и «арабески» Смирновой не могли дать такого истинного наслаждения, как поэтическое общество собравшееся в этот день.       Лёня прошмыгнул в зал, держа за руку Влада и по пути любезно здороваясь с гостями. Настроение его было отличное, как и всегда в обществе любимого.       Гости же, сбиваясь по группкам, говорили в основном о политике. Прошло всего две недели как тело Распутина было выловлено из Малой Невки, а новость эта до сих пор не сходила с уст столичных жителей. В основном гадали, посмеет ли царица добиться признания старца святым.       — По дороге сюда я проезжал по Петровскому мосту, — томно вздыхал Кузмин, — и знаете, на том самом месте до сих пор толпится народ. Настоящие праздничные гулянья. И это не смотря на жуткий мороз и ветер с залива.       — Михаил Алексеевич, — тут же обратился к поэту Лёня, немного смущаясь, — а ведь я написал об этом. Хотел, чтобы Вы сегодня послушали.       Кузмин манерно улыбнулся в ответ и взмахнул руками. На секунду он покосился на своего спутника, а потом ответил:       — Леонид, мы все с удовольствием послушаем.       Юноша, слегка робея, вышел в центр и начал читать. Голос его был прерывист и горяч, глаза прикрыты, тело раскачивалось в ритме строк.       …подо льдом, подо льдом       Мёртвым его утопили в проруби,       И мёрзлая вода отмывает с трудом       Запачканную кровью бороду.       Под глазами глубокие синие круги,       Полощется во рту вода сердитая,       И тупо блестят лакированные сапоги       На окоченелых ногах убитого.       Он бьётся, скрючившись, лбом об лёд,       Как будто в реке мёртвому холодно,       Как будто он на помощь царицу зовёт       Или обещает за спасенье золото.       Власть и золото, давшиеся ему,       Как Божий подарок! или всё роздано,       И никто не пустит в ледяную тюрьму       Хоть струйку сибирского родного воздуха?       — Смело, очень смело, — задумчиво сказал Кузмин, когда первая волна восторгов от гостей поутихла. — Но мне кажется, чего-то не хватает. Запомните на будущее, Леонид, самые лучшие стихи рождаются из глубоко личных, я бы даже сказал интимных переживаний, — сказав это мужчина на секунду покосился вначале на Влада, потом на своего спутника, Юру, и загадочно улыбнулся. — Зачем Вам эта грязь? Оставайтесь chaste et pure. Вы меня поняли?       — Он понял, — вместо Лёни ответил смеющийся Влад и потащил любимого прочь.       Дальше вечер шёл в лучших традициях дома, читал свои новые стихи Кузмин, потом выступал Юра, следом, гордо вскинув кудрявую, светлую голову, декламировал Серж. Дружеские отношения между ним и Лёней продолжались, что порой вызывало жуткие приступы ревности Влада, который в каждом видел соперника.       — Я люблю только тебя, — шептал в такие моменты Лёня любимому, прижимая к себе. — Мы теперь вместе до конца!       И на всю эту картину из угла комнаты по-отечески добрым взглядом взирал отец Алексий. Старец, чей возраст перевалил за восемьдесят, вспоминал в такие моменты свою полузабытую молодость и надеялся, что юноши не повторят его ошибок.       Прошло меньше двух месяцев и грянула Февральская революция. Вначале отрёкся Николай, потом Михаил — Романовы пали. В первые дни Лёня от всей души радовался происходящему, надеясь на какую-то новую, светлую, счастливую жизнь. На то, что в стране наконец воцарится порядок и справедливость.       Вместе с Владом они гуляли по улицам Петрограда, отмечая всеобщее оживление, и весело распевали весёлые песенки об бывшей императрице:       Надо Алисе ехать назад!..       Адрес для писем «Гессен-Дармштадт!»       Фрау Алиса едет «нах Рейн»,       Фрау Алиса ауфидерзейн!       Вот только с каждым днём, с каждым прожитым часом Лёню всё сильнее охватывало ощущение приближающейся катастрофы. И главной его задачей, всем смыслом жизни становилось одно — спасти и уберечь Влада, единственного человека, который по-настоящему дорог.       И вот как переломный момент, как апофеоз свершившейся революции — Мариинский театр!       Роскошная зала с лазоревой драпировкой, поражавшая прежде своим величием, выглядит сиротливо. Народу мало. Все имперские гербы и золотые орлы сорваны. Капельдинеры сменили пышную придворную ливрею на жалкие серые пиджаки. В Императорской ложе сидят герои революции, измождённые, только-только вернувшиеся в столицу из ссылок и тюрем. В начале концерта вместо гимна грохочет «Марсельеза».       Лёня сидел в одной из боковых лож. Справа разместились родители, слева Влад и Лулу. За спиной — старший брат Сергей с супругой. Зазвучали первые аккорды «Майской ночи». На сцене Левко рассказывал Ганне историю здешних мест.       Влад то и дело бросал взгляды на Лёню, чьё близкое присутствие волновало его гораздо больше, чем все арии Римского-Корсакова. Его голова так и норовила сдвинуться и опуститься на плечо любимого. Останавливало лишь присутствие сзади других людей. Лёня в темноте протянул руку и украдкой положил её поверх ладони Влада. Их пальцы переплелись.       А потом как гром, как пронзительный крик, как взрыв за спинами парней прозвучал внезапный выстрел. Оркестр моментально смолк, люди без разбору кинулись на выход, сметая друг друга и не понимая, что происходит. Лёня резко вскочил с места и обернулся.       На полу, опрокинув стул распростёрлось тело его старшего брата. Револьвер в руке и тонкая струйка крови, стекающая по бледному лицу от виска. Глаза, ещё секунду назад смотревшие на всех с вызовом, остекленели. На губах какой-то полузвериный оскал.       Раздался истошный крик Лулу, Роза Львовна упала в обморок. А Лёня вцепился с силой в рукав Влада и, не отрываясь, смотрел на труп родного брата, такой изломанный, нелепый.       Почему он решил застрелиться? Почему здесь? Почему в этот совсем неподходящий момент? И жуткое чувство вины за то, что в своём счастье он не смог помочь, не заметил, что родного брата что-то гнетёт.       А потом следствие, долгие допросы, суета с похоронами и пустота внутри, от которой не спрятаться, сколько не пытайся. Даже Лулу, улыбавшаяся и шутившая в самые тяжёлые моменты жизни, превратилась в угрюмую, замкнутую девушку.       Таким бы стал и Лёня, если бы не поддержка Влада. Но он выкарабкался, не сломался, хотя и продолжал чувствовать себя виноватым в произошедшем.       — Леонид, вы совсем себя не бережёте. К чему такой des yex fayards, — говорил Кузмин при встрече, — вы молоды, обеспечены, влюблены. Оставьте эти переживания для старости. Живите! Радуйтесь!       — А если бы Вы, Михаил Алексеевич, потеряли Юру? — немного грубо отвечал Лёня, сразу заставляя собеседника замолкнуть.       Время лечит. Исцелило оно и эту душевную рану, вот только жить для себя одного Лёня больше не мог. Закрыться в своей любви с Владом, отгородившись от окружающего мира, казалось неправильным. Да и страна как никогда нуждалась в сильных и смелых людях.       А потому летом, когда переходные экзамены в институте были сданы Лёня вместе с Владом подали документы на поступление в Михайловское артиллерийское училище.       — Настало время послужить своей стране, — веско говорил Влад в тот же вечер, когда оба парня уединились в комнате Леонида.       На них обоих красовалась новая юнкерская форма, подчёркивающая статность фигур и придававшая некоторую мужественность.       — А ещё, у меня есть подарок для тебя, — отчего-то смутившись, добавил Влад.       — Что за подарок? — удивился Лёня.       Влад немного робко потянулся к карману и достал небольшую коробочку.       — Это для нас, — сказал он и протянул её Лёне.       Тонкие пальцы откинули крышку и взору открылись два массивных перстня. На поверхности одного была выгравирована стилизованная буква «Л», другого — «В».       — Я только не знал с размером, но, думаю, должно подойти, — добавил Влад.       В следующую секунду Лёня сгрёб его в объятиях и крепко прижал к себе. Он не находил слов, чтобы выразить все чувства, которые переполняли его в этот момент. Да и нужны ли были тут слова. Пусть кольца были лишь куском драгоценного металла, но в них был символ. Как будто буква любимого имени на пальце становилась частичкой связывающие их ещё сильнее. И эта связь заставляла каждого из этих двух юношей жить, чувствовать, любить и сохранять в себе возвышенную чистую душу, несмотря на все тяготы.       И вот они уже плечом к плечу с другими юнкерами стоят на Марсовом поле в шеренгах, молодые, полные сил и надежд на будущее. Справа полк донцов-казаков, слева женский батальон, а впереди на белом коне Керенский, как олицетворение всех их мечтаний.       Они думали — это только начало, а оказалось концом…