Предначертанное

Хогвартс затих. Подобно дикому неповоротливому зверю он собирался пережить зиму, впав в спячку. Его башни и крыши укрыл ровный слой снега, морозные узоры затянули окна, а усердно топящиеся камины отгоняли холода внутри его залов. В гостиной Слизерина представители и наследники древних чистокровных семей говорили о грядущем, опустошая стаканы с дорогим бренди. Молодые мужчины чувствовали себя значимыми и стоящими наравне со своими отцами и дедами. Им доверили решать и даже творить историю магического мира, им выпала честь бороться за своё будущее, за будущее своей страны и сохранение магии. Их воодушевили; им внушили собственную силу, правоту в своих действиях, а для того, чтобы горячая молодая кровь забурлила нужно было вдвое меньше. Рабастан по началу относился равнодушно к происходящему. Он сидел в глубоком кресле с бархатной обивкой, смотрел в причудливые тени, отбрасываемые пламенем камина и длинными пальцами очерчивал грани стакана. Рабастан ненавидел Тома Реддла. Волшебнику удавалось манипулировать Лестрейнджем, влезать в его мысли и крутить им, как сам того пожелает. Быть игрушкой Рабастан не хотел. Он слышал о предложении вступить в тайный клуб Пожирателей Смерти — закрытое сообщество, принимающее в свои ряды только амбициозных юношей, стремящихся бросить вызов царящему политическому режиму. Рабастану было плевать на это, но присутствуя при вечерних обсуждениях, впитывая в себя речи Матиаса и философию Грин-де-Вальда, он невольно увлёкся и зажегся идеей революции. В то время никто не говорил о массовых убийствах, мировом господстве магов и преклонении перед Волан-де-Мортом. Юноши мечтали о равенстве; читали труды многих волшебников, критикующих статус секретности. Они не хотели прятаться. Им хотелось заявить во всеуслышание о волшебстве, им были необходимы реформы в образовании и социальной жизни. Они понимали, что загнав себя в угол, дав маглам возможность жить в неведении, развиваясь и достигая невиданных успехов в науке, лишь отбрасывают себя все дальше от настоящего в пучины тёмного прошлого. Чистокровные волшебники негодовали из-за необходимости скрывать свою магию, ограничений в ее использовании до совершеннолетия; они жили в плену вечных правил и предрассудков. Именно образованная молодёжь Великобритании видела необходимость в переменах. Рабастан чувствовал, как внутри него поднимается протест против власти. Он знал, что не может теперь, когда его друзья объединяются для высшей цели, оставаться в стороне. Как верный сын своей родины он должен был сражаться за ее будущее. Если в ходе его борьбы будут пострадавшие, то так тому и быть — необходимое зло. Если кто-то должен делать грязную работу, то почему бы и нет. По крайней мере идеи о новом дивном мире возвращали вкус к жизни. Он мог стать кем-то другим в этом мире. Он мог стать кем-то лучшим. Если для этого сначала нужно пасть как можно ниже, то он падет. Точнее останется на уровне, куда его скинула жизнь год назад. Тихим вечером их собралось восемь человек: Матиас Гойл, талантливый волшебник и сын Целителя, именно он из них стоял ближе всех к руководителю их движения, ему принадлежала идея о метке; Эван Розье — светловолосый покоритель женских сердец, скрывающий глубоко внутри себя настоящего зверя; Фрэнк Забини, чаще других тянущийся к бутылке с алкоголем. Он по большей части молчал и слушал, пришедший словно только ради выпивки. Марлон Нотт, как всегда державшийся чуть в стороне от всех; Бенедикт Крэбб, в будущем за особую жестокость получивший прозвище «Палач»; Гарри Мальсибер, приглашённый только в знак уважения его брату; Уильям Паркинсон, воодушевлённо расписывающий наравне с Матиасом их далеко идущие планы. — На этих выходных в Лондоне обещают дождь, — сказал Матиас Гойл. — Если верить заклинанию прогноза, то в сопровождении молнии. — Совпадение ли, что тогда же открывается новый офис «Людской правды», расположенный на углу Кинг-Росс и Мерлин-стрит? — вставил Крэбб. — Их репортеры и главный редактор критикуют не только саму наша идею, но и призывают Аврорат провести аресты особо активных последователей Волан-де-Морта. Мне передали, что вместе с дождем и молнией на их головы обрушится праведный гнев. Вы должны помнить, джентельмены, что наше дело сопряжено с риском и опасностью. Но мы сыновья старой доброй Англии и не можем сдаться. Однако, если кто-то считает, что не справится с возложенной миссией, то ему следует уйти. И уйти нужно сейчас. Никто не сдвинулся с места.

***

Не стоило никакого труда вырваться незамеченными из школы, когда единомышленники умело обеспечивали алиби. В первый раз их было трое: главный редактор газеты, один из корреспондентов и автор нашумевшей книги. Они привели их в небольшой дом на Родинг-стрит, служащий штаб-квартирой Тома Реддла. Матиас и Паркинсон были возбуждены, но Рабастан оставался равнодушным, подпирая дальнюю стену и безучастно глядя на трёх связанных пленников. Он медленно курил и все мысленно повторял себе, что участвовал в похищении людей и сейчас станет свидетелем чего-то ужасного. К его собственному удивлению, он ничего не испытывал по этому поводу. Ему было все равно на этих жалких людей. Все закончилось предсказуемо: Круцио, режущие заклинания, темная магия, концентрированная в руках совсем ещё юнцов. — Рабастан, знакомая картина? — раздался ленивый голос. Лестрейндж вздрогнул, посмотрев на Реддла, но понял, что тот снова проник через стену в мыслях. Рабастан крепче сжал палочку, насылая очередное пыточное и не скрывая в своих мыслях образ, где точно так же пытает самого Тома. Лорд только улыбнулся. После они вернулись в Хогвартс, где Рабастан вечность простоял в душе, смывая с себя тяжёлую ночь. Он не испытывал сожаления. Смерть троих людей, кровь, окрасившая его руки, не задела его. Возможно, что все чувства погибли в нем в канун Рождества, когда он смотрел в глаза Андромеды и видел застывший в них ужас. Это был его первый Круциатус. Да, первые пытки он применил к своей невесте, подруге с детства, товарищу во всех играх и шалостях. Он произнёс заклинание, но ничего не произошло. «Необходима ненависть» — прошептал в его мыслях Лорд. В Рабастане тогда жила ненависть, но по отношению к нему, а не к Блэк. — Круцио! — громче сказал он, представляя Тома. Андромеда закричала, упав на пол. И Рабастан тогда умер. Он прекратил только тогда, когда она была в беспамятстве. Никто не шелохнулся. Ни один человек из гостей не бросился на него, не спас ее, позволяя рыдать, скрюченной на полу. — И это все? — насмешливо протянул Лорд. Рудольфус что-то говорил, пытался остановить это, а Рабастан только смотрел на Андромеду и физически чувствовал ее боль. За его спиной снова возник Реддл. Он положил ладонь на его плечо. — Я не прощаю тех, кто идёт против меня. Кажется, я не велел тебе останавливаться. — Я не могу больше, — прохрипел Лестрейндж. — Правда? — иронично протянул Лорд. — Тогда позволь мне продолжить. Хм… Знаешь, меня утомляют эти Круциатусы, в них нет никакой романтики, а вот кровь… Крови много не бывает, не так ли? Рабастану в кошмарах снилась окровавленная девушка. Он отчётливо помнит, как от заклятия Лорда кожа на теле Меды начала раскалываться, покрываясь десятками порезов. Алая кровь медленно вытекала из неё. Он просил остановить это. Он клялся в верности и просил прощение. Он снова занёс палочку, произнося Круцио и услышал женский крик. Рабастан вышел из душа, оборачивая полотенце вокруг бёдер. Все это уже в прошлом. Все случилось — ничего не изменить. Но в ту ночь сломалась не только Андромеда Блэк и крепкая дружба, но и он сам. В нем не осталось никаких чувств, никаких эмоций, только пустота и желание хоть что-то изменить в своей жизни. Что ему делать? Куда идти? Разве может он после случившегося жить дальше? Он связан с человеком, которого ненавидит, связан с этим Реддлом, посадившем его как собаку на железную цепь. «Цена ее жизни — твоя верность». Верность Рабастана измерялась нерушимой клятвой. Он стал рабом монстра. И он сам стал монстром. Годы спустя Лестрейндж потеряет счёт убитым людям. Он оставался равнодушным к людским страданиям, не получая никакого удовольствия от пыток, и одновременно с этим не испытывая никакого раскаяния. Даже у авроров старой закалки стыла кровь в жилах, когда они находили трупы после работы одного из приближенных Волан-де-Морта.