Уловка

Я только помню, что в тот день моросил мелкий дождь. Дробные части от настоящих капель, они не звучат — кап-кап, они оседают инеем на дождевом плаще. Раньше он был светло-лиловым, но потом выцвел, потому что долго лежал на балконе. У нас в городке обычно бывает очень солнечно, просто ужас как жарко. Я не хотела хоронить маму в выцветшем дождевике. Я вообще ее хоронить не хотела. Дождь был сухой и темный. Нет, правда. Не чувствовалось в нем ни холода, ни влаги. Просто тусклое серебро на пластмассовых пуговицах, дробные шарики ртути на розах, окрашенных в красное. Мой отец не скупился на гроб. Если смотреть издали, казалось, что хоронили невесту, одетую в белое. Моя мама не была невестой. С тех пор, как они поженились, прошло четыре года, и я родилась спустя четыре месяца после их свадьбы. Папа говорил: «Четыре — счастливое число», и правда — мне очень везло на него, и уж не знаю, самовнушение это или еще что. Я только помню, как моросил дождь в тот день. И что мама вовсе не была невестой. Когда я была маленькой, я не умела плакать. Просто не могла, каким бы странным это ни казалось другим. Однажды я потерялась в огромном торговом центре, когда папу отвлек чей-то звонок. А когда увидела, что одна, и стену мельтешащих людей вокруг, просто почувствовала себя грустно. Рядом со мной был эскалатор — большая и длинная лестница, сама поднимающая тебя вверх. И я просто стала кататься на нем — вверх и вверх. Спускаться приходилось по обычной лестнице. И я продолжала кататься — вверх и вверх. Меня задержал охранник. Потом была крохотная каморка какой-то тетки. У нее была одышка и прыщ над губой. И она всё время спрашивала, кто я и сколько мне лет. Папа тогда заплакал от счастья. Странно — прошло ведь так мало времени. А в тот день — когда хоронили маму — заплакать мне удалось. Так неожиданно и просто, что я сама не поняла, что делаю. Наверное, я вновь ощутила себя там, на эскалаторе. Только в тот раз меня несло вниз — в глубокую-глубокую темноту, дыру, полную ртутных шариков. Лишь потом я поняла, что в эти шарики опускают мамин гроб. А мой отец молчал.