12. Борьба за выживших
27 мая 2017 г., 17:15
***
Гюль вернулась во дворец Топкапы уже в конце марта, когда немного потеплело. Ее встречали дети, Малхун калфа и Йемишчи Хасан паша (нынешний Визирь). Гюль строго глянула на него. — Хасан паша. Где султан Мехмед? — Он в Эдирне, Валиде султан. — В Эдирне? Что он там забыл зимой то? — Не знаю, Валиде. Он уехал позавчера, думаю, скоро вернутся. — Вернутся? Паша опустил глаза. — Хасан паша? Повелитель не один уехал? — Нет, султанша. — А с кем, Хасан паша? — Султанша, он не докладывал. Знаю что не один. С хатун. — Из гарема? — Не ведомо мне. Гюль строго глянула на пашу: а что он мог? Итак все ясно. Эти дни она ждала. Ждала и не знала, как подойти к нему, как встретить? Кто эта женщина, зачем она здесь? Когда все же слуги возвестили о прибытия падишаха во дворец, хасеки даже не вышла. Она гордо восседала в покоях Валиде и даже не думала идти встречать его. Мехмед погладил по голове слева стоящих шехзаде Селима, Мустафу, Мурада, Ахмеда. По правой стороне султанши: Шах и кубан, Нуртен. После них Ягмуркиз, Эмине, Севджи, Гюленай. — А где хасеки Гюльсечиль? — официально спросил он у последней. — Простите повелитель, она не пожелала выйти к Вам. — Не здоровится? — Не знаю. — Малхун калфа, где моя хасеки? — Она в своих покоях, повелитель. Мехмед мотнул головой, понимая, что дальнейшие расспросы не уместны, особенно при детях. — Распорядитесь подготовить моей гезеде покои во дворце фавориток. Отныне Арсугюнь будет жить там. Мехмед сжал кулаки и направился по коридору, соединяющему нижний гарем с двориком Валиде. — Внимание, султан Мехмед Хан Хазретлери. Гюль тоже встала и поклонилась. — Гюль! — его голос гремел громом. — Султан Мехмед. — Что за неуважение? Почему не встретила меня как подобает? Не поприветствовала? Заболела? — Нет, — спокойным тоном ответила Гюль все так же не поднимая глаз. — Тогда что за дерзость? Гюль указал пальцем аккуратно и пейк вышли за дверь. — Это не дерзость. Вы, прежде всего не уважаете меня и мое положение. — И чем это, позволь узнать? — Что за хатун ездила с Вами в Эдирне? — Моя фаворитка Арсугюнь. Еще вопросы? — А кто я? — ТЫ? — удивился султан, подняв бровь. — Ты моя хасеки. — Нет. Не для всех, для тебя? Или уже нет той избранной, любимой и родной? — Послушай, Гюль, что за ревность? Ты никогда не была против наложниц. И фаворитки и Ягмур, Эмине, Севджи, Гюленай. Никогда не ревновала. Наличие других наложниц. Не меняет моих чувств к тебе. Что изменилось? — ТЫ. Ты изменился. — А ты думаешь смерть моих братьев, отца не меняла меня? Смерть моих дочерей и сыновей? Я должен был забиться в угол и плакать? Нет. Я становился сильнее, выше, не уязвимие. — Нет. Нет… Ты становился кровожаднее и злее. Народ боится тебя, ненавидит. Ты запрещаешь все и всем. И если покойная Валиде Дефне султан еще сдерживала твои порывы, после ее смерти это никто уже не сумел сдержать, даже я. Я лишь на время успокаивала твой гнев. Он затихал, но уголек не гас и вновь разрастался. И нет этому пожару в твоей душе конца и края. — Гюль! Знай свое место. — Я его знаю, поэтому никогда по примеру Валиде не лезла в государственные дела. Никогда. Моим уделом был и остается гарем. Но что он значит, если ты меня не видишь в нем? Ты потерял меня там, в тех коридорах, закоулках и покоях. Ты не стал замечать меня. ТЫ избегаешь, укрываешься, убегаешь, пока я пытаюсь сделать хоть что — нибудь, чтобы закон Фатиха не сработал. — Ах вот чего ты добиваешься! Теперь я понял, — сквозь зубы процедил Мехмед. — Закон един. Этим законом соединены мои предки, мои дяди, братья. И мои дети тоже связаны. Осман старший, но не единственный. Время все расставит на свои места. — И тебе их не жаль? Вспомни, как умирали твои братья? А как дети?! — Гюль повысила голос. — Ты забыл, как страдал, мучился? А теперь представь, что все твои шехзаде стоят вряд на коленях и на их шее затягиваться петля? Представил? А я не могу. Не хочу! И Дефне султан бы не хотела. Ты рубишь головы, даже не закрывая глаза и не отворачиваешься. ТЫ издаешь законы, не нужные, страшные. Народ боится, народ волнуется. Ты ведешь войны очень давно. Никто не устраивает тебя, ни соседние государства, ни Европа. Мятежная душа требует крови, и скоро вся твоя империя, которую ты строишь на страхе, захлебнется в собственной крови. Я боялась, злилась, ненавидела. Потом стало все равно. А это и страшно. Когда становится все равно, уже не чувствуешь боли и нет инстинктов. Как жаль… Как жаль… Мехмед поднял руку в знак того, чтобы та остановилась. — Запомни раз и навсегда: я султан Мехмед Хан, — султан склонился чуть вперед, и шептал дальше. — Я сын шехзаде Баязита и Валиде Дефне султан. Я внук Сулеймана Великолепного и хасеки Хюррем султан. Я кровью связан с этим родом. Я один из них. И теперь стою так высоко, что уже никто не достанет меня. Ты собирай вещи. Едешь в Бурсу с сыном. Валиде должна быть рядом с шехзаде. Ты будешь направлять Мустафу. Через два месяца вы едите. А до этого времени видеть тебя не желаю. Селим поедет в Амасью. Хочешь езжай с ним. Твое дело. С этими словами он вышел прочь. Гюль даже села от неожиданности. — С Мустафой? В Бурсу? А гарем? Гюль осторожно легла на тахту и закрыла глаза. Но через два месяца сообщили о смерти Хафсы султан при родах. На лице Мехмеда ни тени сожаления. Гюль все пыталась увидеть хоть одну эмоцию, когда хоронили его семнадцатилетнюю дочь. Он даже не понял, что ее хоронят не в Сивасе, как всех его сыновей детей. Все дочери тут в Айя Софие. После похорон шехзаде Селим с Эмине уезжают в Амасью, оставляя все позади. Гюль еще в тайне надеялась, что султан передумает отправлять ее в санджак. Ведь она едет только с Мустафой. Ее маленькие шехзаде остаются здесь. Ахмеду уже семь и даже по всем законам его не отпустят с ней. Гюль сидела в саду, в любимом уголке близ фонтана. Как она и приказала, Эмине идет к ней в беседку. — Хасеки Валиде султан, — Эмине чуть преклонилась в приветствии. — Эмине султан. Проходи в беседку и забывай о почестях и условностях. — Что — то случилось? Срочное? — Садись. Тянуть не буду. Ты всегда была на моей стороне, часто помогала, советовала. Все было. И я не могу отплатить тебе злом на добро. Ты прекрасно знаешь о законе Фатиха. Мой Осман старший. И ты прекрасно осведомлена, что должно быть с остальными шехзаде. И если у тебя он один, то у меня еще трое. Ни тебе, ни мне этого бы не хотелось. Жизнь детей это очень важно. — Согласна, — вздохнула Эмине, понимая это все в целом. — И что ты предлагаешь? — Ты послезавтра уезжаешь в Амасью с шехзаде Селимом. Там будет у него гарем и естественно дети. Вот и взвешивай на чаше весов. На одну клади жизнь сына и его мальчиков, на другую закон Фатиха. Теперь само предложение. Я была в гостях у своего Османа. Я долгими часами говорила с ним, обсуждала. И он пообещал мне сохранить жизнь всех наших шехзаде. Но есть условие, ради которого я и назначила тебе встречу. — И что же это? — Трудно, но если хочешь сохранить жизнь сыну… Твой сын не должен иметь детей. Вообще. Эмине сглотнула подкативший комок. — Попей кофе, — выдала Гюль. — Знаю, тяжко. Но такое условие выдвинуто и для моих остальных шехзаде и я его приняла. Они будут жить, наслаждаться жизнью, пищей, возможно и хатун, только теми, которые не могут иметь детей. — Это как? — Ну как как… Что ты не понимаешь. За этим надо будет тебе следить. Отбирать их, поить в случае чего, а порой и крайние меры. Мне тоже тяжело будет, ведь мой Мустафа тоже едет в санджак и он будет там один. Эмине явно не довольна, но виду не показывает. — Я подумаю. — Прошу, подумай. Твой сын будет жить здесь в Топкпы с тобой. Дворец огромен, у вас будет отельное помещение, будите тихо жить. Прошу Эмине, не сдавайся сейчас. Не отказывайся от этой милости. — А ты уверена в своем сыне? Он сдержит слово? — Абсолютно. Не сейчас, но в скором времени я заставлю его дать мне расписку, где он и впишет имена всех шехзаде. Так что, я буду точно уверена. — Я подумаю. Перед отъездом зайду к тебе и скажу. Эмине поставила недопитый кофе на поднос. Она вышла из беседки, даже не оборачиваясь. Гюль вздохнула и все же допила свой кофе. — Нет. Не после, сейчас… — Эмине вернулась и села на то же место. — Я не буду думать. Но ты поможешь мне. — Так это «да»? — Я согласна. Но гарантировать не буду. Жизнь такая штука и часто шутит с нами, обманывает, навязывает свое. — Знаю. Но спасибо хоть за попытку. Мне очень важно знать, что ты на моей стороне. — Буду, всегда. Теперь я пойду. — Не забудь о своем слове. — А ты о своем.***
Август 1602 год. Молитва возносится до небес. Руки подняты к небу. Она взывают к Аллаху. Она вместе с сыном, с Османом молится за здоровье. Все хорошо, все спокойно. Эмине пока держит свое слово, да и у Мустафы тот же расклад, хотя шехзаде уже семнадцать лет и он больше полугода находится в санджаке. Гюль сидит одна в саду Манисы. Красивый все же город, зеленый. — Валиде! Это Вы суете нос в наши дела? Гюль чуть не подпрыгнула на своем месте. К ней на всех парах неслась Пинарсу. — Как ты смеешь? — заикнулась было Ирмак, но Гюль ее остановила. — И в чем теперь дело? — спокойно спросила Гюль. — Вы… Настроили моего шехзаде Османа против меня. Он не завет меня к себе на хальвет даже в священную ночь четверга. Не зовет! Мать его шехзаде и трех султанш. — А что я могу сделать? Ты же знаешь, я здесь не руковожу гаремом, я только в гостях. — Вот и именно. Вас здесь нет, и в гареме вечный хаос. Ирмак — калфа не справляется со своими задачами и обязанностями. Девушки мне дерзить смеют. — И чего ты хочешь? Неужто во главу гарема встать? — А почему бы и нет? Гюль усмехнулась и спокойно продолжила сидеть. — Мой лев назвал тебя своей хасеки? — Нет. Но я мать наследного шехзаде. — Старший, не значит наследный, Пинарсу. Жизнь длинная и много может случиться. — Вы угрожаете жизни моего сына? — Не в коем случае. Я не враг своим внукам. Но и тебе не доверяю. Слишком дерзить много стала. А мышкой прикидывалась, в верности клялась. Уходи Пинарсу. Прочь с глаз моих! Попробуй еще хоть раз предъявить мне претензии. Не забывай — ты никто и звать тебя никак! Тебя легко можно заменить. В гареме столько хатун, которые с радостью согласятся растить твоих детей. И когда в следующий раз захочешь дерзить мне, вспомни об этом. Гюль кивнула и Ирмак заставила ее уйти. — Ну и наглая! — выдохнула Ирмак. — Не обращай внимание. Ее задело, что мой сын принимает других наложниц, а ее давно уже отодвинул на задний план. Сама посуди, он не звал ее видимо почти года три, с тех пор как Эсманур моя султанша родилась. Потерял интерес к ней. И как он раньше этого не сделал, учитывая ее характер. — Это точно. Еще же Кумру кадын султаншу родила, вот она и беситься. — Слушай, Ирмак. Подбери — ка мне девушку. Только чтобы была верна мне и готова была на все. Приведи ее в порядок, обогрей, приласкай, выручи из беды. Такая на все пойдет, как завидит ласку. Не страхом их брать надо, любовью, пониманием. Такие как верные псы будут служить. Найди Ирмак пока я тут. Хоть на невольничьем рынке купи. Гюль не намерена сдаваться. Ее красавица Нуртен замуж сильно хочет? Устроим. К тому же на примете есть парочка хороших и достойных пашей. Есть Маршалы Халил имеет хороший военный чин, не смотря на свой тридцати двух летний возраст, очень перспективен. Второй Лефкели Мустафа придворный ага, который был довольно дружен с султаном Мехмедом. Да и сейчас так же, ему двадцать семь лет. Но это не сейчас. Потом. Мысль теперь только пока только одна — найти замену Пинарсу. Через несколько дней, когда настало утро нового дня, Ирмак принесла благую весть. — Я нашла, султанша. — Кто она? — Нищенка. — Мусульманка? — Нет. Привезена была каким — то агой как рабыня, но ее никто не покупал, слишком слабой казалась. И он ее отпустил. Вот так скитается уже два года по городам, милостью живет. Не умерла, выжила. И кстати, полностью здорова, только худая, голодная и грязная. Но это дело поправимое. — Отлично. Ты поговорила с ней? — Все выведала, она гречанка. Зовут Анастасия. Лет ей всего пятнадцать. Я ее спросила, рассказала про гарем, а она возьми и согласись. Лишь бы был кров и питание, хоть полы мыть согласна. — Ну, такие крайности от нее никто не будет требовать. Давай, приведи ее в порядок, пусть отмоется и отоспится. Завтра, и желательно пораньше, пока гарем спит, приведи её ко мне. Я лично ее наставлю. Проследи, чтобы поесть принесли, сладостей особенно, и никого чтобы не было. Лишние уши нам не нужны. Еще только чуток рассвело, и солнце немного осветило покои Гюль, как та уже на ногах была. Ее одевали, душили, мазали маслами. Ей уж очень хотелось поразить девушку, и сразу заслужить ее доверие и покорность. Принесли сладости и фрукты. Ирмак ввела девчонку. Ничего особенного, только цвет волос немного рыжим отдает. Глаза серые, сама худая. невзрачная, в платье пейк. — Да уж… — Гюль похлопала указательным пальцем себе по подбородку. — Садись сюда хатун, — хасеки указала на подушки рядом с ее тахтой. — Умутайсли. — Что? — девушка подняла глаза. — Ты понимаешь наш язык? — Да, султанша, почти все уже понимаю. — Это мой первый тебе подарок — новое имя — Умутайсли. Оно переводиться как настоящая надежда. И ты станешь моей надеждой. Ирмак калфа тебе все рассказала? — Да, Валиде. — Прекрасно. Тебе честь выпала делить ложе с моим сыном. Но деля его, не забывай, что тело принадлежит ему, а разум мой. Ты все должна делать как я скажу, это поможет тебе возвыситься над всеми. В гареме моего льва не очень много хатун, но это всего лишь провинция. В столице в Топкапы огромный гарем, и кто будет в него вхож, зависеть будет от того, как ты будешь служить мне. Ведь нам придется когда — то делить гарем. — Я все сделаю, Валиде. — Я надеюсь. Ирмак, приготовь ее, наряди красиво, выбери одно из моих платьев. Лучше что — нибудь желтое, оно хоть немного скроет ее худобу. Украшение на голову одень. Ее вечером к шехзаде отправишь. В гареме сегодня устрой вечером праздник, все же день рождение у меня, в конце концов, или нет! Гюль подмигнула Ирмак и та улыбнулась в ответ. В гареме беготня, накрывают столы. Валиде готовит любимое платье, она всегда его надевает, каждый год на свое день рождение вот уже больше двадцати лет. Зеленое с красными вставками и желтой тюлью на груди. Что за красота. Это платье она велела сшить на свои первые деньги, которые у нее появились, когда Мехмед делал ей подарки. Один раз в год одевает его. Гарем веселится, гарем трясется от топанья ножек красавиц хатун. Новая наложница у сына, она там, она выполняет указ. Она будет тенью и щитом для Османа. В этом Гюль абсолютно уверена.***
Июль 1603 год. Желания не совпадают с реальностью. Она танцует для него. Тоже танцует для Мехмеда, как и Гюль в свое время. Она заполнила его душу, сердце и разум, заняла ложе рядом с ним, заставила забыться. Два месяца назад Аллах забрал младшую султаншу Шах и Кубан. Мехмед даже не был на похоронах, от чего пол гарема гудело в негодовании и паши тоже были не в восторге. Гюльсечиль сидела в покоях и перебирала только что принесенные документы. Она раз в пол года лично проверяла все затраты на гарем, всю казну. Были пересчитано все до мелочей. — Уф, уф, — вздыхала султанша. — Что — то не так? — Нет, Мелике. Все хорошо, даже лучше. Что может быть плохо, когда у нас в гареме всего девяносто хатун не включая меня, дочерей и фавориток. Они много не требуют. Да видно и с дровами в этом году повезло, закупили по низкой цене. — Да еще и пол гарема не отапливали. — Точно. Эти хатун всего девять комнат занимают и общую залу. Плюс двор Гезделер. Там мало фавориток. Кто остался то: Ягмуркиз, комната моего Мурада, Нуртен, Ахмеда. А Севджи. Ах да еще этой… Арсугюнь. Не приведи Аллах, еще родит от султана. — Не допусти Аллах. Может, обойдется? Она все же в фаворитках год, а до сих пор не понесла. — Ой, Мелике, а то ты не знаешь. — Да, но все возможно. — Всего пять комнат и моя здесь. Можно сказать мы очень экономные, — заключила Гюль, закрывая неудобную тему и ставя подписи под документами. — Хотите кофе Валиде? — предложила Мелике. — А неси. — Девушки, скорее кофе султанше, — скомандовала Мелике. — Моя Нуртен все рвется замуж. Я предоставлю ей такую возможность. — И на кого же выбор пал? — Маршалы Халил как услышал, первый написал ответ. — Ох, Валиде, когда Вы все успеваете! — А что тут такого? Написать пару строк. — Скоро сообщите? — Сначала с султаном поговорю и конечно сразу к ней. — Сообщить повелителю? — Знаешь, а сообщи. Сейчас допью кофе и пойду к нему. Гюль поправила свое платье, корону, заправила волоски, прикрыла голову и грудь вуалью и последовала в покои падишаха. Она поклонилась как следует и подошла ближе. Мехмед стоял с бокалом, и только подойдя ближе, Гюль поняла, что это вино. — Мехмед, султан мой. Вы пьете? Что за новость такая? — Ты уже дерзишь! — брякнул он небрежно, даже не смотря на нее. — Я просто удивлена. Вы никогда не употребляли вино без повода. — Это было давно. Все изменилось. — Что именно? Вы пережили столько потерь своих детей, и вас это не сломило. Что же теперь так могла ударить по Вам? — Не смей так мне говорить. Еще одна такая выходка и ты покинешь покои Валиде султан. — И чем же я так Вас смогла разгневать не понимаю. Я все выполняю и со всем справляюсь. Я навещаю шехзаде, дочь замуж отдала за мудрого пашу, вот пришла с Вами посоветоваться на счет Нуртен. — Нуртен? Ей еще тринадцати нет. — И что? Айтен в пятнадцать вышла. Я и не говорю, что это будет завтра. Просто на будущее. Я нашла ей достойного мужа. — И кто такой достойный по твоим меркам? — Маршалы Халил. Он достоин. Он племянник Доанджни Мехмеда паши, бейлербея Румелии. Воспитывался у знатных учителей. Ему тридцать три года и его карьера только начинается. Я уверена, что он достигнет большего. Мехмед вдруг просто вздохнул. — Как хочешь, — и глотнул остатки из бокала. Гюль сглотнула, не зная, стоит ли продолжать дальше разговор. — А почему ты меня не поздравляешь? — Мехмед обернулся немного и задорно глянул на хасеки. — С чем мой повелитель? — Как же ты гаремом управляешь? Арсугюнь беременна и через полгода у меня родится ребенок. Выдели ей лучшие покои. — Не может быть, — ноги подкосились и она чуть не упала, благо попался край стола у которого они беседовали. — Что значит, не может? Мне всего сорок четыре года. Или ты считаешь, что я уже не на что не годен? Гюль ничего не сказала, она отвернулась и медленно побрела к выходу. Вот тебе и раз! Следила следила и проследила. Мехмед даже не окликнул ее, лишь усмехнулся в след и налил себе еще бокал красного «зелья».***
Март 1606 год. «Мехмед в саду, под сводами шатра восседает на троне. Рядом накрыты столы. А по бокам цветут яркие розы. За столами по левую руку султана сидят шехзаде: Осман, Селим, Мустафа, Махмуд, Ахмед, Мехмед, Мурад, и Яхья на руках матери Арсугюнь. По правую руку султанши: Хайме, Нефисе, Хатидже, Айтен, Нуртен, Эмине султан, Ягмуркиз кадын. Они улыбаются, смеются, о чем — то спорят, обнимаются. Улыбается и султан, смотря то в одну, то в другую сторону. Гюль смотрит как будто со стороны, и в сердце разливается нега. Ей хорошо, на душе тепло. Неужели это рай? Неужели нет скандалов, злобы, ненависти? Мехмед кивает ей, приглашая присоединиться. Гюль величественно идет, осматривая всех любящим взглядом, и остальные ей отвечают. Она будто плывет в любимом платье. Внезапно поднимается ужасно сильный ветер, он сметает столы, переворачивает подушки и застилает песком глаза. Все ринулись в открытый двор, чтобы хоть немного спрятаться от песка. — О Аллах. Все здесь? Что за напасти? А где Мустафа? Мустафа, сынок! СЫ — НО — ОК!». Гюль проснулась от холода. Распахнулось окно, и ветер свистел по покоям. — Фюлане, Фюлане, воды, — еле прохрипела она. Гюль испила воды, но легче не становилось. Она выскочила из покоев, и побежала по коридорам к покоям султана. — Султанша, падишах с Арсугюнь султан. — Плевать! Пусть выйдет, раз мне нельзя войти. Пусть выйдет! — закричала хасеки так, что казалось стены задрожали. — Ты чего так орешь?! — Мехмед вышел на босу ногу кое — как накинув кафтан. — Мехмед, что с Мустафой? — Ты о чем? — Что с моим шехзаде?! — закричала она. — ТЫ в своем уме, хатун?! Что за дерзость! Твой сын в санджаке, забыла? А если еще раз будешь выступать, поедешь к нему. Гюль немного отдышалась. Но сердце не давало покоя. — Что делал здесь шейх ульислам? — Тебе что за дело? Гюль сглотнула и еле слышно вымолвила: — Как ты мог? — выдохнула она. — Закрой рот, хатун и возвращайся к себе! Сон? Какое тут! Она сидела на тахте, перебирала четки и молилась. Как будто что — то щелкнуло, Гюль вскочила, оделась и покинула дворец. — Мехмед паша! — Гюль барабанила в дверь. Слуга открыл и хасеки влетела внутрь. — Валиде султан? Что случилось? — Паша! На кого фетва? — Не понимаю… — Паша! Я видела шейха! Видела. На кого? Или ты оглох? Мне ничего не стоит сместить тебя! В совете пашей только ты остался не служащий мне! Тебя легко задавят, и возможно не только. — На шехзаде Селима… — Что? Селима? Но… но что он сделал? — А Вы говорите что в курсе всего, султанша. — За что его? Эмине… — Он собирал войско, чтобы двинуться на Манису к шехзаде Осману. — К моему Осману? — Да султанша. — Но почему я не знаю? И что теперь будет с Селимом? Его будут судить? — Султанша… Поздно судить… Фетва была выписана, сегодня ночью его казнят, или казнили уже. У Гюль все опустилось внутри. Она вспомнила бедняжку Эмине, ее обещание и преданность. Она не знала, как будет дальше жить и смотреть в глаза своей подруги. Что скажет, как поддержит? Где она будет жить после всего случившегося? Но самое страшное: отец собственноручно… приказал казнить сына. Своего сына. Этой ночью Гюль почувствовала себя вновь принадлежащей зверю и так хотелось бежать. Просто бежать и не останавливаться. Дальше от этих кровавых стен гарема, властного султана и самого города. — Не отдам. Не отдам остальных, — шепнула она и подняла глаза к ночному небу. Гюль брела по улицам, не пожелав ехать в карете. Возвращаться надо. В том дворце еще ее дочь и сын. Нужно будет в любом случае забрать Эмине к себе. Защищать и вымаливать прощение. Она не знала, что вслед за сыном отправилась к Аллаху и Эмине султан, приняв яд.***
Осталось бороться за выживших. Султан Мехмед враг номер один. Но это уже совсем другая история.
