Константин. Бестиарий

Титры: Static Cycle - The Fall       То, что я встретил за тончайшей в мире гранью, именуемой дверью из жизни в смерть, смотрело на меня моими же глазами. И в глазах этих я видел больше себя, чем чувствовал в сердце своем. Я понял, что вижу брата. Вижу, подобно тому, как крошечная травинка взирает на солнце, вскормившее ее и согревшее.       Этот-Джон держал в руках золотые весы с идеальными чашами в форме полукруга. Он улыбался невозможно откровенно в своей загадочности.       Спустя некоторое время, если данное слово тут уместно, Этот-Джон сделался чуть более человечным. Или я просто быстро привык к нему. Так или иначе, но я готов слушать, насколько бы ни было это теперь бессмысленно, учитывая, что я мертв.       - Однажды давным-давно на землю стали падать души, - пробормотал он спокойно.       - В смысле – падать?       Мы с ним оказались в чистом, безупречно ровном поле с одинаковыми сухими, короткими травинками. Точно это место – не реальность, а заготовка для нее.       Он посмотрел в абсолютно чистое небо:       - В прямом. Падать. Тебе же знакома физика за девятый класс? Души падали, как метеориты. Болезненно и жестоко они обрушились в мир, для них не приспособленный. В мир, полный тихих, мирных духов и первичных чувств. Он был прост – этот мир. Прост и гармоничен. Всё в нём слажено, всё на своем месте. Мир готовился сам когда-нибудь зародить жизнь. В нашей вселенной всё сбалансированно. Если где-то что-то растет – оно растет в симбиозе с окружающей средой. Окружающей среде генетически и эволюционно не выгодно себя уничтожать, она направлена на развитие и усложнение. Итак, мир готовился создать разумную жизнь. Здесь к тому времени уже появились дельфины. А потом сюда стали падать души. Мы.       - Почему? – снова спросил я, растягивая гласные и добавил тише: - За что?       - Мы – наказание для мира или мир – наказание для нас? – приподняв бровь, спросил Этот-Джон. – И то и другое не верно. Никто из нас не виноват. Но ты спрашиваешь то, что Заперто. Прошлое, о котором ты спрашиваешь – самая страшная в мире сказка. Все догадываются о ней. Но никто толком не верит. Верить в это – жутко.       - Что за сказка?       - Это сказка о том, как умер Бог.       Меньше всего я был готов услышать Ницшеанскую фразочку, но в ней чувствовался иной смысл. Не иносказательный и символический. Живой, осязаемый на уровне первых инстинктов. С первым разбитым сердцем, с первым осознанием несправедливости, с первой неуслышанной молитвой.       - Он жив… - строго поправил я, прислушавшись к собственному упрямству, которому, как известно, ни черт, ни логика не указ.       - Он умер, - беспечно сообщил мой брат. - Его попросту нет. От него остались только фундаментальные константы, которые физически держат мир на плаву. Пока что. Есть предположение, что Бог способен воскреснуть, но сам он не справится. Ему нужна наша вера. И тут дела выглядят совсем паршиво… Много ты знаешь истинно верующих?       Я отказывался осознавать и принимать то, что говорит этот тип, насколько бы он ни был ослепителен.       - Он жив! – воскликнул я. – Жив, и точка!       Этот-Джон торжествующе мне улыбнулся:       - Хорошо. Верь. Видишь ли, Бога до конца убить нельзя, но можно заставить его надолго впасть в кататонический сон. Чтобы было ясно, я имею в виду конкретно создателя вот этой вот галактики, а не вселенной в целом. Разница есть, не смотри на меня так. Бессмертная душа, заключенная в оболочку худо-бедно кое-как приспособленного тела – просто издевательство, не так ли? Но выбора не было. Люди начали развиваться. Ты спрашивал небеса, почему нам суждено не слышать свою душу и путать ее с эмоциями, вдохновением, эфемерными чувствами и прочими хоть немного условно близкими к ней вещами. Вот именно поэтому. Потому что мы убили Бога, возомнив, что сами самые крутые. И, оказавшись тут, первое, что мы начали делать – создавать других богов. Инстинктивно искали поддержки, помощи у коллективного бессознательного. Оно, конечно, молчало… Вера, как ты не раз говорил, мощная штука. Верно – это и есть магия. Мы справились с задачей, расплодили чуждых этому миру духов, богов, полубогов и кого только не.       - Ты несешь какую-то чушь, - отрезал я. – Молитвы работают.       - Нам дана вера и – самое главное – свобода воли, - он очень отчетливо произнес последние два слова.       - Господь вездесущ.       - Смотря, кого ты имеешь в виду. Создатель вселенной? Кто знает его помыслы, - он флегматично пожал плечами. – Единственное, что о нём известно – он есть. И он позволил нам делать ровно всё, что заблагорассудится. В том числе дал нам вероятность однажды постигнуть Его. Нет ничего невозможного – таков закон. И прекрасный закон, хочу заметить.       - А ад? Рай?       - Куда захочешь, Джон, - печально улыбнулся он и посмотрел на весы.       - Ад есть, - вымолвил я.       - Куда он денется, учитывая, с каким упорством мы коллективно создавали его на протяжение сотен лет? - пробормотал он. – Всё ровно так, как ты сказал. Мы сами строим то, во что верим, и нет на свете судьи строже, чем собственная душа, а она у всех разная. И если душа сочла, что ее путь не выполнен так, как должно, то она будет избавляться от своей земной личности безапелляционно и без всяких сожалений. То есть – от тебя. Этот вот процесс «очищения» и «избавления» - и есть ад. Но он не вечен. Он так назван, потому что здесь мгновения растягиваются до невозможности.       - Как ни крути, похоже на вечность.       Он медленно кивнул:       - Да, очень. Скажи мне, Джон, глядя в глаза, ты достоин рая?       - Мне нужно освободить кое-кого из ада. Маленькую девочку, - ответил я. – Я должен попасть в ад.       - Ты этого не сделаешь, - улыбнулся Этот-Джон.       - Почему?       - Потому что всякий одинок в аду – элементарно. Да, бесконечно одинок и заперт от любого внешнего воздействия. Исключение было в том «окошке», которым ты воспользовался, проникнув к Эмме. Беспрецедентный случай. Такое удавалось считанные разы людям за всю историю существования Земли. Но ты сделал это не своими силами. Как обычно – хитростью. Сейчас этот способ не сработает.       - Но ты можешь, - сказал я. – Ты можешь ее освободить, я чувствую.       - Я не буду этого делать.       - Почему?!       Он снова улыбнулся:       - Ты знаешь, кто такие ангелы?       - Причем тут это?       - При том, что всё во вселенной эволюционирует. Крохотные частички собираются в атомы, атомы собираются в химические соединения, а из них ткется материя. Материя – это мы. И материя продолжает усложняться. Душа человека придерживается тех же законов движения. Мы божьи дети, в нас его искра, и мы способны стать чем-то большим. Мы обретаем крылья. Но это не касается земных ангелов. Тайна заключается в том, что такое Мэнни, которого ты слушаешь. Пожалуй, мне не стоит этого говорить… Ты задавался вопросом, почему земных ангелов и людей не равнозначное количество? Ах, да, ты же спрашивал про Астру, - он постучал себе по подбородку. – Человек станет ангелом при должном развитии, обретая крылья. Астра сильная душа, тебе уже сказали. Это было ее последнее воплощение. И она попала в ад. По меркам души она находится там целую вечность. Спроси себя, Джон…       - Нет, - прошептал я, хватаясь за голову. – Нет… нет, нет, нет!       - Спроси себя, - продолжал мой брат, - и ответь, чем стала бы душа, вроде Астры, проторчав столько времени в аду и не сумев выбраться.       - Этого не может быть…       - Я здесь не для того, чтобы обсуждать демона, которым она стала, - философически поднимая очи вверх, сказал он. – Я здесь для того, чтобы решить между нами кое-какие вопросы. Начнем с самого простого.       - С чего? – поинтересовался я убито.       - Кто ты. И кто я.       - Перестань говорить загадками.       - Ты родился. Ты – воплощенная душа. Вопрос – кто я?       Я хмуро посмотрел на улыбающегося брата:       - Ты тоже родился? Ты… существуешь?       - Конечно, иначе как бы я смог с тобой говорить? Когда перед моим носом захлопнулась дверь, не случилось никакой трагедии, которую ты себе нарисовал в воображении, Джон. Вовсе нет. Я просто пошел открывать другую дверь. Неужели ты думал, что можно так запросто лишить меня возможности родиться на земле? Это, как минимум, невежественно.       - Но где ты? – спросил я с надеждой.       - Вопрос в том, где сейчас, собственно, мы, - он огляделся и прошелся передо мной, заложив руки за спину. – Это Параллель. Я называю ее Грань «Между». Никогде. Пространство между всеми мгновениями и пересечениями одновременно. Там можно встретиться двум душам из разных реальностей. Называй это прослойкой не сбывшихся вероятностей. Почти как сон, только во много раз иллюзорнее и легче. Но всё это метафизика, никогда ее не любил, - он махнул рукой. – Я родился далеко, почти в другой вселенной. Меня зовут Кристиан.       Как только он произнес свое имя, небо содрогнулось, где-то заворчал гром. Лишь теперь в его улыбке мне показалось нечто странное. Он был совершенен. Его лицо, длинные, светлые волосы, его золотые глаза и абсолютно гармоничное тело – он словно улучшенная версия меня, но в ней чего-то не хватало. И это несовершенство – почти незаметное – было очевидно мне, когда он улыбался. Я никак не мог поймать, что же это, но оно вызывало инстинктивный страх, оседало горечью яда на языке.       - Зачем ты хотел видеть меня? – тихо и серьезно спросил я.       Кристиан смотрел на весы. В чашах его горело пламя. Синее – в левой чаше, алое – в правой. Алое немного перевешивало, и я знал, что это нехороший знак.       - Ты родился несовершенным и несчастным, брошенным. Единственное, что у тебя было – твое сердце. Оно вмещало в себя целый огромный мир, но тело слишком слабо. От переизбытка собственных чувств и мыслей ты бросался в разные стороны: кого-то спасать, кому-то помочь, вечно спрашивал себя, а всё ли я правильно делаю… В тебе никогда не было системы. Твои действия – последствия хаотичного вдохновения, проблесков твоей гениальности, которой не суждено по-настоящему раскрыться, потому что ты слишком слаб. У меня – наоборот. Я родился сильным, умным и быстро стал успешным во всех отношениях. Я обладал высокой степенью выдержки, интеллектом, я совершил очень и очень много добра, но во мне всегда отсутствовало то единственное звено, которое бы сделало меня по-настоящему эффективным. Бог умер, но с помощью таких, как я и ты, вера восторжествует. Вот только ты сдаешься, ты бросаешь на ветер себя и свои силы, в то время, как я нашел бы им применение. Я предлагаю тебе завершить то, что ты собирался сделать. Отдай мне то, что сделает меня совершенным и позволь мне выполнить нашу общую мечту. Я знаю, как. Но я слеп, моё сердце – холодный камень. В твоей слабой груди бьется огонь, но он бессилен. Посмотри на меня, Джон, я не лгу.       - Ты не лжешь, - проронил я, глядя ему в глаза, - я чувствую. В этом пространстве невозможно лгать.       - Если ты не согласен, я заберу твое сердце силой, - спокойно предупредил Кристиан. – Я должен.       От него веяло титанической мощью. Если бы меня спросили, как я представляю себе прекраснейшего из ангелов – Люцифера – я бы мысленно нарисовал его. В его словах была правда. Кто я и что я делаю? Шатаюсь по миру, бросаясь убивать демонов без знаний и системы. Быть может, то, что мы близнецы – ошибка. Изначально мы должны родиться единой личностью. Я не умру. Я отдам себя ему, чтобы жить в нём. Чтобы он мог любить мир так, с каким неистовством эта любовь всегда жила во мне, как бы бездарно она ни выражала себя.       Я посмотрел в небо и улыбнулся:       - Ты прав. Мы сможем быть едины. Я научу тебя видеть, я отдам свой огонь. Забирай. Что там для этого нужно? – весело добавил я: - По старинке? Ножичком в грудь тыкнешь?       - Нет, - улыбнулся он, качая головой. – Просто возьми меня за руку, Джон. Всё будет хорошо. Теперь мы вместе…       Я в сильном волнении протянул ему ладонь, испытывая ликование от истинного самопожертвования – жертвования своей душой ради чего-то великого и прекрасного. Если у меня и была тень печали, я заставил ее заткнуться и не мешаться под ногами, пока я совершаю единственный правильный поступок в своей жизни.       А потом мир закричал.       Задрожала земля, небо потемнело и стало распадаться. Между мной и Кристианом возник Мэнни, но я никогда не видел, чтобы ему было так плохо. Одно крыло порвано, обоюдоострый клинок, вонзенный в землю, дрожит в его ладони. В глазах нечеловеческое страдание.       - Тебя не должно тут быть, - сурово и холодно заявил Кристиан.       - Я… обещал драться за тебя, - прохрипел Мэнни, сдвинув брови. – И я дерусь. Я нарушил правило. Я вмешался в жизнь другого… человека. У меня нет сил. А у нее…у нее они есть.       «У кого?» - хотел, было, спросить я.       Кристиан не стал дожидаться. Он захотел схватить меня за руку, но неожиданно, словно ошпарившись, отпрянул назад. Темная, невысокая фигурка, возникшая передо мной, неузнаваема. Она стояла, защищая меня, раскинув крестом руки.       Я видел, как дрожат ее плечи. Что бы она ни испытывала, ей, кажется, очень и очень трудно. Резко повернувшись ко мне, схватила меня рукой за шею и выдавила из себя с усилием:       - Очнись!

***

      Тело было слабым, как у младенца. Я понимал, что должен шевелиться, но не мог. Во рту пересохло, голова болела. Я приподнял руку, чувствуя, как она трясется. Положил ее обратно. В груди пусто и холодно. Я потерял что-то… Кого-то. И на сей раз – навсегда.       Я не помню, как его звали. Только то, что я отвернулся от него, не взял его за руку.       Что-то тяжелое придавливало меня к земле. Вокруг холодно, темно и мокро. Прядь чьих-то волос из-за сквозняка коснулась носа. Я чихнул и почувствовал, как заболела грудь. Груз, лежащий на мне, пошевелился, я кое-как разлепил веки, пытаясь в густых сумерках рассмотреть своего незваного спасителя.       У Зед были мокрые волосы, глаза закатывались от усталости, она смертельно бледна и дрожит, точно в лихорадке.       - П-придурок, - прошептала она хрипло, губы напряженно скривились, и я понял, что она сдерживает слезы. – Едва не утонул.       Я заставил себя с надрывом приподняться и почувствовал, как Зед швырнула в меня футболку и подвинула джинсы. Сама, полуотвернувшись, надевала свою рубашку.       - Д-давай быстрее… Нам надо выбираться.       Я хотел сказать, что одеться не получится, руки не слушались. Зед обернулась на меня, на ее лице появилось сострадание, брови чуть взметнулись вверх.       - О, Господи, - вымолвила она, - ну-ка подними руки, я помогу.       - Как у тебя получилось?       Зед вымученно улыбнулась:       - Всё тебе надо знать.       - Мэнни понимал, кого искать, - едва ворочая языком, пробормотал я. – Ты достаточно упряма, чтобы вытащить меня откуда угодно.       - Если придется, - сурово подтвердила она. – Ты спас мою сестру, Джон. Ты спас ее душу.       Хотела сказать что-то еще, но не стала.       Через пару минут я сам натянул на себя джинсы и смог кое-как карабкаться на четвереньках из пещеры. Судя по темноте, уже глубокая ночь.       - Вовремя ты тут оказалась, - заметил я, прерывая сковывающее нас обоих молчание.       - Это не случайность. Мэнни предупредил меня, но я долго искала тебя. Слишком долго. Когда я тебя нашла, ты был почти при смерти. Обряд длился часов семь или восемь, я отключилась… Жрать хочется. У тебя есть наличка?       - У меня есть грибы. Ну и наличка тоже.       - Прекрасно. Нам сейчас с тобой надо съесть как можно больше углеводов и желательно в виде огромного бургера. Нет, двух бургеров. И ведра картошки. Для начала, - в подтверждение ее слов желудок Зед издал нечленораздельное урчание.       Шатаясь, дрожа на холоде и опираясь на хрупкое плечико девушки, я впитывал в себя это ощущение – заново подаренной мне жизни.       - Ты же понимаешь, верно? – пробормотал я неуверенно. – Ты понимаешь, что натворила?       - Когда я сбегала, оставив тебе записку, я хорошо понимала, от чего бегу, Джон, - серьезно сообщила Зед.       - Прости, что заставил вернуться. Но теперь ты никуда не денешься.       - Звучит паршиво.       - Меркьюри сказала, я для чего-то там важен. Мы найдем ее, и она нам всё расскажет.       - Никуда не пойду, не поужинав, - проворчала Зед. – Мой заказ ты знаешь. Плюс шоколадка.       - Договорились, - эхом проронил я. – Подожди… Ты видишь, что это там? Могила, что ли?       Мы с Зед подошли к высокой надгробной стеле, одиноко возвышающейся посреди пляжа.       - Тут твое имя.       - Меркьюри не могла ошибаться, - прокомментировал я. – Она предупредила, что я не вернусь, видела цепочку событий. Мэнни… Он сказал, что нарушил правила, вмешался в твою линию жизни, пересек ее с моей. Но реальность как бы не успела перестроиться. С ее точки зрения я прямо сейчас должен быть мертв. Отсюда и надгробие.       - Восхитительно. Ты всегда говорил, что тебе положен памятник, - она пожала плечом, указывая рукой на огромный булыжник: - Смотри, вселенная к тебе прислушивается.       - Язва. Возможно, Мэнни совершил нарушение, серьезность которого мы недооцениваем.       - Кто знает, - устало согласилась Зед. – Но меня всё устраивает. Мы разберемся с этим. И с чем-нибудь еще другим. А сейчас сделай глубокий вдох, Джон. С днём рождения, - она печально улыбнулась и потянула меня к дороге с внезапно крейсерской скоростью: - Я вижу закусочную!       Поразительно, сколько у нее появляется сил, когда на горизонте маячит перспектива халявного ужина. Наверное, это сверхспособность.       Я кое-как переставлял ноги, двигаясь вслед за Зед, ледяной воздух с океана приносил крики чаек, пахло жареными сосисками, у меня проснулся аппетит... Моё многострадальное сердце продолжало биться там, где ему положено – в моей собственной груди. Хорошо это или плохо – пока не разобрался, но постараюсь, чтобы оно билось не зря. В конце концов, экзорцист я или кто.