Константин. Бестиарий

Музыкальное сопровождение: Parhelion - The Transmission

      Как бы ни был свеж и силен ветер, он не способен развеять царящий здесь запах металлического тлена убитых, старых машин и мусора. Ржавые скелеты с остатками краски, сплющенные специальным прессом, валялись один на другом. За сетчатым, ненадежным забором высились горы, равнины и леса мусора. Продукты метаболизма технической и органической человеческой деятельности бесстыдно и забыто дохли вокруг в ореоле мерзкого запаха, воплощая собой апофеоз смерти - ее запаха, ее сути, ее абсолютной реальности.       Однако, кто-то умудрялся жить здесь…       Все эти жуткие декорации обступали полукругом небольшую песчаную площадку, относительно свободную от беспорядка и огороженную тем же сетчатым забором. Помимо невнятного вида гаража из шифера и досок там стояла большая будка, в которую поместилось бы еще человека два. Цепи в ней не было, а вот собака, кажется, обитала.       - Харашай малчик, - раздался из деревянного, низенького псового домика странный, скрежещущий голос. Он звучал как-то неестественно, точно пытались говорить исключительно на низком регистре звуков, почти не используя мимику губ. - Та-алстянького прянес, - эти слова потонули в громком чавканье и причмокивании.       На свалке иллюзия мирной безлюдности, говорившего не видно. Перед будкой только одиноко стоял худенький, согбенный мужчина, больше напоминающий подростка-переростка по своему телосложению. Он держал руки, словно вставший на задние лапы, заяц. Его бессмысленные глаза смотрели в квадратную, черную пасть будки. Перед ней лежал свежий труп полного, неплохо одетого мужчины лет сорока пяти.       Труп дернулся и сам собой нелепо, неуклюже втащился в будку.       Наблюдатель задрожал, шагнул назад, судорожно вытер ладонью лоб. Затем сделал еще один шаг. Наконец, полуотвернулся и, не меняя выражения лица, побрел, было к своему гаражу, но услышал:       - Подожди. Стой-ка.       Он остановился и через плечо медленно повернул голову. Из будки ему в лицо кто-то швырнул окровавленные тряпки.       - Хороший пес достоин награды.       Нет, не тряпки. К ногам мужчины сползли теплые, дергающиеся кишки, ошметки пластов кожи, с которых стекал желто-серый жир.       - Ешь, - приказал голос.       Дрожа, мужчина покорно встал на четвереньки, подошел к человеческим внутренностям. Брови его были беспомощно приподняты, широко распахнутые глаза по-прежнему ничего не выражали. Он наклонился к трупным останкам и взял в зубы кусок кожи.       - Молодец. Поешь, мальчик. Ты заслужил.

***

      Я сидел здесь уже часа три, и ничего не происходило. “Спасти несколько ценных жизней” - так он сказал. Надо отдать мне должное, мной в этом плане легко манипулировать. Не вопрос, Мэнни! Я встану в шесть часов утра, приду раньше открытия, потерплю мерзкий дождь, (хозяин кафе и бариста по совместительству войдет в свое заведение, глядя на меня с удивлением).       Он говорит:       - Бесплатно не наливаем.       Наверное, выгляжу я ужасно.       - Ристретто с лимоном, - стуча зубами, процедил я практически на автомате.       “Срочно, а то озверею”.       Похоже для Мэнни все места общепита являются барами по умолчанию, потому что заведение, о котором он говорил, было относительно сносной кофейней для студентов и неформалов. Я сел у витрины, медленно пил кофе, курил и смотрел на дождь, тоскуя по оставленной дома кровати.       У входа звякнул колокольчик, но его заглушило собачье потявкивание. Бариста немедленно возмутился на тему того, что это не парикмахерская для собак. Вошедшей была полноватая женщина с Невообразимо Ярким Макияжем на лице. Словно пародия на одного из KISS, только цветная, а не черно-белая. Она влетела в помещение, источая вокруг себя атмосферу Перемен и веселого безумия. Вместе с ней под ручку была миниатюрная блондинка с рваной, короткой прической. Обеим под тридцать, кажется.       - Не психуй, - рассмеялась вторая гостья в лицо бармена, - ты в курсе, между прочим, что здесь неподалеку Napalm Death(1) клип снимают?       - Какое-то агрессивное название, - недовольно заметил бариста.       - Еще бы. Это звуковые террористы. Короче, я буду в их клипе, - она эффектно подняла воротник короткой, кожаной куртки и полуобернулась перед зеркалом, изогнув бровь. Только женщина может так сделать изящно, даже не обладая природным изяществом.       - Так, а что за люди-то? - насторожился он.       Я тоже насторожился. Конечно, если бы Napalm Death решили снимать клип на свалке, никто бы и не удивился, с них сталось бы, но они бы выбрали полигон помасштабнее. Если грязь, то по максимуму, а речь шла, судя по всему о небольшом мусорном хранилище чуть за городом. Далеко не самое эпичное место для съемок.       - Нормальные, - отмахнулась блондинка. - Всё, сделай нам в дороге по кофе, и мы побежали, времени нет.       Пока делался заказ, бариста негромко пробормотал своему другу, сидевшему тут, кажется, с момента открытия:       - Все молодые нынче какие-то, знаешь, неустроенные. Словно им некуда деть себя. Мотаются всё, как листья по ветру.       Точно его не слушая, друг спросил, недоуменно сдвинув брови:       - Кстати, давно не заметно Чарли. Он же тут часто бывал. Куда пропал?       - Забухал, наверное, кто знает.       - То есть, ты вообще его не видел?       - Пару месяцев, - как-то отрешенно ответил он. - Дуги на него работает. Говорил, всё нормально.       - Это тот со свалки, что рекламные листовки про Napalm Death расклеивал? Знаешь, не доверял бы я его словам.       - С чего бы? Тихий, тощий парнишка.       - Ага, стремный он какой-то и ветер в голове. Если бы Чарли и год не показывался, он бы не заметил и всё твердил бы, что так и должно быть. Любой бы на его месте к копам обратился.       Женщинам, воодушевленно разговаривающим между собой, этой короткой беседы было не слышно. Я тихонько спросил баристу:       - Где свалка, кстати?       На секунду он замешкался, а потом подсказал, как добраться от кофейни до небольшого полигона.       Для того, чтобы попасть на эту свалку, нужно ехать далеко на самый восток Лондона. Я сел на автобус до конечной станции, выкурив предварительно сигарету - всё-таки час пути. Мысленно проверил свое боевое обмундирование. Оружие с собой на всякий случай, в серебряной фляге святая вода, исписанное моими пометками евангелие и дневник, с которым я не расстаюсь. Если бы меня поймала полиция и обыскала бы, я бы отправился этапом в психбольницу. Но если бы я был в одежде священника, никаких вопросов не возникло. Служитель церкви, солдат божий на земле.       Я сосредоточился на молитве, вызывающей в теле противную слабость и повышение температуры. Терпел.       - Эй, конечная…       Я остался один в автобусе, водителю хотелось избавиться от меня и перекусить, наконец.       Я вышел, вытер пот со лба, закрыл нижнюю часть лица шарфом - воздух был тлетворным уже здесь, несмотря на то, что я пока нигде не наблюдал свалки. Редкие, полузаброшенные дома, единственный ларек у остановки с полосатым, сигнальным столбиком - я за городом, но словно попал в другой мир, где уже случился ядерный апокалипсис.       До свалки дальше пришлось идти пешком, ориентируясь на карту и почти не сворачивая с широкого шоссе с узеньким тротуаром и без пешеходных переходов.       Свалочный полигон видно за несколько километров - он похож на каскады невысоких гор и, если не вглядываться, то даже живописно. Но наблюдались в приближающемся пейзаже две странности. Отсутствие какого бы то ни было признака не только рок-группы, но и людей на много миль, вообще. И еще - не было птиц. Ни одной чайки или вороны, даже захудалого голубя. Ни единой живой души, а ведь это не только машинная свалка, вокруг нее давно разрослись мусорные Гималаи. Обязательно должны быть птицы.       “Крупная тварь, раз даже мелкие пернатые чуют опасность. И он там давно, иначе они не улетели бы надолго, - размышлял я. - Нужно узнать имя… - и достал свой дневник с заметками, листая его на ходу”.       - Кладбище обглоданных человеческих костей.       - Внимания к себе не требует, трупы находились с временными промежутками в десять лет.       - Основной стимул поведения - голод.       - Не задействует много людей для манипуляции, демон не социальный.       - Привязан к одному месту и надолго.       - Имеет возможность прямого воздействия на материальность, и его влияние ощущают на себе крупные и мелкие животные.       Я, щелкая автоматической ручкой, неторопливо подходил к изгороди на свалку. Прислушался, постарался абстрагироваться от мерзкого запаха - машинного и мусорного.       “Ты один из крупных демонов пороков. Все такие твари привязаны к человеку или одному месту, в котором пролонгировано происходило нечто очень… плохое. Либо тебя вызвали, либо что-то здесь произошло… Ох, твою ж мать!” - я хлопнул себя по лбу, увидев плакат с Napalm Death на столбе.       “Ну, разумеется, тебя вызвали! Ведь кто-то своими руками расклеил плакаты, сделанные в дешевой типографии. Кто-то… подкармливает тебя. Человечиной”.       Демоны не питаются живой плотью. Они не состоят из нее по большей части.       Скрипнув, беспрепятственно открылась сетчатая дверь в заборе, пропуская меня. Я во внутреннем дворе замка из мусора и утрамбованных в плитки мертвых машин. Горы обступали крохотный пятак территории, и недалеко от меня стояла деревянная пристройка. Едва ли там можно жить, но я почему-то не сомневался, что некая заблудшая душа живет там, терпя запах, нищету и почти уничижительную грязь вокруг.       На загривке зашевелились волосы. Демон был здесь. Еще немного моей сосредоточенности, и он тоже почует меня, но я не узнал его имя. Есть, как минимум, три кандидата…       “Только не адская гончая, только, блин, не адская гончая…”.       Деревянное убежище внутри напоминало те же свалочные горы, что и снаружи. Возвышения коробок на полках, небоскребы журналов, какой-то уборочный инвентарь, у стола невнятный, засаленный спальник. Школьная парта у стены, когда-то выброшенная, а теперь починенная. Перед ней стул. Лампа еще горит, засиженная мухами.       Мне стало мерзко, но и жалко существо, обитающее в этом мусорном узилище. Беспросветная неустроенность, бесконечная тьма неведения, окончательное безумие… приговором звучало в обстановке.       “Мая история”, - прочел на обложке тонкой тетради на столе.       Услышав шорох на пороге, я успел увидеть громадные, полные страха глазищи. Существо собиралось шустро ускользнуть, но я схватил его за шиворот и развернул к себе. Не понятно, сколько ему лет. Может, шестнадцать, а может сорок. Слабоумие оставляет на лице печать беспомощного, детского недоумения, особенно страшно смотрящегося у пятидесятилетнего человека, наблюдать невыносимо. У него были нестриженые, серо-русые волосы из-под скошенной набок шапки, вечно опущенная вниз на приоткрытом рту нижняя губа.       Он захныкал и задрожал.       “Да, парень, ты не хозяин демона… Ты его раб”.       - Ты знаешь, зачем я здесь? - постарался спросить как можно более спокойно и буднично.       Он понятия не имел, но у таких людей бесконечно чувствительная интуиция, компенсирующая умственную отсталость. Их лабильная нервная система, как тончайший радар, способна чувствовать невероятно большой спектр эмоций и понимать их у других.       - Вы всё знаете… Всё знаете, - лепетал он. - Я ничего плохого не делал! Мне была нужна защита!       - Кого ты призвал?       - Песика… Друга, - скулил он, - я хотел друга… который бы зарычал и прогнал всех плохих.       - Откуда ты узнал, как его призвать? - я не сомневался, что слепой веры и абсолютной силы его сосредоточенности и желания на вызов бы хватило.       - Кто-то выбросил черную книжку… Тетрадка на английском. Больше было совсем нечего читать…       Я скривился, как от зубной боли. Новички. Сначала лезут в изучение магии, а потом выбрасывают свои книги и записи, как передумают. Слова, особенно магические, непросто уничтожить таким образом. Знание, когда оно верное, всегда находит носителя.       - Я называл его Баргест! - пропищал человек.       - А почему ты самого сатану не призвал, интересно? - прорычал я.       Баргест не адская гончая, а отпочковавшаяся от основного демона фракция, возникшая не так давно. Тем не менее, людская молва, мифы и упоминания во всевозможном фольклоре превратили это существо в довольно опасную тварь. В людей он не вселяется. Ему подвластны только низшие инстинкты и слабейшие души, но… скажем, именно он чаще всего руководит псами при собачьем бешенстве. Похожий на него демон вселился в свиней из нового завета.       Можно было надеяться, что этот Баргест не особенно силен, одиночка. Если же парню удалось призвать сюда старейшего беса, то будут проблемы.       Раздумья мои прервал женский визг и рычание.       Я сорвался с места, как выпущенная из револьвера, пуля…       - Эй, морда, перестань обижать слабых и посмотри на меня, я вкусненький!       Из будки выполз огромный пес с мертвыми, белыми глазами. Он был почти труп, его толстые бока поднимались и опускались. Одержимое животное голодно взглянуло мне в душу. За его спиной слышался человеческий стон. Значит, кто-то всё-таки еще жив. Но наверняка укушен. Нужно бы сделать всё быстро, только… меня окружали псы. Один бесшумно прыгнул из-за забора, второй, третий. Четвероногие друзья разумного человечества оперативно взяли меня в кольцо. Все одержимы одним бесом.       - Дж-ж-жон Константи-и-ин, - прорычал, уродливо скалясь, пес. - Не ожидал, да? Библией ты тут не отделаешься. Мы - плоть и кровь… - псы окружали меня в плотное кольцо обреченности, и с каждым шагом я понимал, что мои шансы выжить почти нулевые. - Мы - не подвластны тебе. Нас нельзя заговорить. Заболтать, как людей.       Еще секунда, и коллективный разум собак решит, что пора разорвать меня в клочья.       Я голой рукой нащупал в кармане костяную рукоять кинжала. Но она действовала медленно.       “В чём дело?! Почему…”.       - Взять! - прорычал команду Баргест.       Два десятка оскаленных пастей стремительно сужающимся вокруг меня кольцом смерти, и я… ничего не могу сделать?       Помню, что во мне вскипела кровь. Натурально вскипела - я ощутил, как пузырьки горячей кислоты разрывают напряженные стенки сосудов. Возмущение и ярость вытеснили страх, осталась обнаженная уверенность. Нет, не в боге. Я впервые за всю практику обрядов экзорцизма, несмотря на подготовку, даже не вспомнил о том светоче, что свято поддерживал меня.       Я верил исключительно в себя и собственные силы.       В следующую секунду понял, что стою над демоном в собачьем теле, протянув к нему руку. Из груди моей вырывается хриплое, не моим голосом:       - Вылезай, мелкая тварь. Ты не смеешь сопротивляться мне.       Я очень… очень голоден. Демон передо мной, словно амброзия, соблазнительная, пульсирующая сила жизни, лучший в мире наркотик.       Собака взглянула на меня с выражением дичайшей паники.       - Ты человек! У тебя не может быть власти надо мной!       - Какая неприятная неожиданность для тебя, надо же, - медленно улыбнулся я.       Рука почти онемела, потом волна чувственного наслаждения вознесла меня к небесам и ошпарила вены дьявольским огнем, на языке послевкусие сладости, вроде только что приготовленного горячего шоколада с черным перцем. Я ощущал в себе чью-то боль, чью-то пытку, и она наполняла меня странным, невиданным доселе удовольствием.       “Хватит”.       Слишком велика сила и восхитительно осознание собственного торжества, первородный грех ангелов - гордыня ослепила меня медовым сиянием.       “Немедленно прекрати, Джон Константин. Ты кем себя возомнил?!”       У моего подсознания знакомый голос, и он не мой. В следующую секунду я понял, что суровая тяжесть чьей-то ладони заставила меня покачнуться, как тростинку. Я увидел в небесах раскинутый, сияющий крест, который превратился в ангела с угольно-черной кожей и глазами цвета самой истины - взор их невыносим, он прожигает мне сердце, заставляет меня чувствовать себя ничтожеством.       “Приди в себя, мой подопечный, подними голову, не дрожи и не бойся. Я всегда рядом…”.       В его голосе спокойная уверенность, а на губах улыбка, какая и должна быть у истинного ангела. Она словно говорит мне: я пришел не подавить твою гордость, а обрести осознание твоей истинной ценности. Не самоуничижайся, но и не позволяй демону внутри… контролировать тебя. Друг мой, в конце концов, ты экзорцист или кто?       “Демону? У меня внутри?!”       Этого было достаточно, чтоб я, содрогнувшись от отвращения к себе, перестал мерзко и гордо ухмыляться, стремительно приходя в себя.       Кинжал валялся на том месте, где меня собирались разорвать на части псы.       Передо мной мертвый пес, остальные в панике разбежались. Парень, вызвавший демона, трясся, как в ознобе. Его черные, гигантские зрачки словно бы до сих пор видели то, что происходило минуту назад.       “Потом. Я подумаю о себе потом… Сначала пострадавшие”.       На ватных ногах зашагал к будке.       - Эй, там есть кто живой? - хрипло спросил я.       Обе девушки выползли наружу. Темноволосая охотница за славой и роком помогала своей подруге. Ее бедро было так искусано, что оставляло сомнения насчет того, будет ли девушка в дальнейшем ходить на обеих ногах..       Я заставил Дуги принести что-то, похожее на жгут. Пока занимался раной девушки, ее подруга неслась к телефонной будке у дороги. Скорая едет долго, но я сделаю всё возможное, чтобы пострадавшая не потеряла критическое количество крови.       Я обработал рану спиртовыми тампонами, почти не слыша стонов, не чувствуя болезненных конвульсий бедной жертвы. Больно, конечно, но если немедленно не обеззаразить рану, начнутся серьезные проблемы.       “Это из-за крови демона? Но раньше подобного не случалось… Да и как возможно, чтобы она дала мне такое качество, как власть над некоторыми бесами? Это всего-лишь кровь. Да, у нее немного другая структура, и любой медик бы упал в обморок, если бы увидел ее через микроскоп, но это всё же биологическое соединение…”.       Мысли рваными лоскутами танцевали в голове, отказываясь складываться в логическую картину реальности.       Скорая увезла девушек, я узнал, что с блондинкой всё будет в порядке. Хотя ноги она действительно, вероятнее всего, лишится.       Значимые жизни… Мне сказали, что брюнетка после этого случая сделается врачом, она создаст антибиотик, позитивно влияющий на борьбу с туберкулезом. Ее подруга не сможет ходить, уйдет в джаз и станет пианисткой, а потом в качестве благотворительной программы подключится к службе спасения самоубийц. На ее счету будут сотни выживших - лучший результат в группе.       Значимые жизни. Все они, без исключения, значимы.       Я приплелся к остановке и узнал, что автобусы из пригорода начнут ходить только в шесть часов утра завтрашнего дня. Пришлось ехать на такси, предварительно минут сорок его ожидая. Была мысль купить себе буррито - я, кажется, опять завтракал кофе и никотином, но меня слегка подташнивало, а желудок казался полным.       Мурашки по коже.       - Мэнни, - тихо сказал я. - Мне надо с тобой поговорить.       Я затянулся, чтобы начать беседу без истерики. Не сомневался, что ангел появится.       - Не объяснишь? - негромко поинтересовался я, услышав за спиной легкий свист в воздухе. Желтые глаза ангела казались непроницаемыми.       - Я же человек, - бросил я резко. - Я человек, понятно? Что это за дерьмо?       - Ты человек, - подтвердил Мэнни. - Но ты требуешь от меня ответы, которые тебе известны.       - Они мне неизвестны! -взорвался я. - Они… не могут быть мне известны. Это бред, Мэнни. Послушай, я большую часть своей жизни людей спасал. Творил много зла, не без этого, но… То, что внутри меня - это не я. И оно останется, потому что у меня в жилах чужая кровь. Не совсем ясно, как ты, вообще, при таком шикарном раскладе из ада вытаскивать меня собрался…       - Такова моя суть. Я верю в твою душу. Небо верит. Неужели ты думаешь, подобно несчастным отчаявшимся, что оно глухо к справедливости? Тебе известно, как дерутся ангелы за каждую без исключений душу, когда она покидает тело. Ты знаешь, что в глазах света - тьмы нет. И всегда есть надежда. Я намерен спасать тебя. Я буду спасать, даже если у тебя вырастут демонические крылья. Я буду спасать твою душу, даже когда ты, смеясь, отречешься от меня и небес, - абсолютно невозмутимо отчеканил Мэнни. - Тебе известно, что воля и свобода человеческого намерения несокрушима в соединении с верой. Тебе грозила опасность, и подсознание обнажило в критической ситуации истинную силу веры, но кровь вынудила тебя обратиться к владыке, который ей ближе. Сладка власть дьявола, взять ее просто, но чем чаще ты пьешь из отравленного источника, тем более теряешь себя. Ты человек, - повторил Мэнни, - но не забывай, что и Спаситель - сын человеческий, в смертном теле творил чудеса, подавая пример всем прочим, нарочито отказываясь от благ, словно крича: ваша вера сильна, вы способны на большее. Люди способны быть детьми божьими, а не рабами. Даже теперь надежда есть. Стоит ли удивляться тому, что с твоими стараниями, верой и мотивацией, кровью демона ты чистым намерением уничтожил нечестивое зло?       - Уничтожил? - переспросил я вяло.       - На его месте возникнет другой, но это не изгнание, а уничтожение - несомненно.       - Ты ведь знал, что всё так будет. Вся эта муть про значимые жизни…       - Они значимы, - подчеркнул Мэнни.       - Ага, только ты не для того бросил меня на это задание.       - Тебя ищет сильный дух, - произнес он, не желая никак комментировать то, что я сказал. - Ты можешь отказаться от встречи. Он позовет, но не иди к нему. Он поманит светом и ласковой улыбкой - откажись. Это свидание принесет тебе ад и смерть.       - Прекрасный шанс оказаться в аду и при этом вытащить оттуда парочку другую душ. С суицидом подобный фокус не сработает - там другие правила, я знаю.       - Ты одержим такими мыслями, - он поджал губы. - Повторяю: он не даст тебе этой возможности.       - Даст, если я немного с ним поговорю. Я умею трепаться с духами.       - Не с этим, Джон. Только не с этим. Мне нельзя сообщать имя его, но…       - Мое такси, Мэнни. Спасибо, я услышал то, что хотел. Буду ждать, когда загадочный “он” позовет меня.

***

      Пророчество смерти из уст ангела малость заставляет задуматься о последних событиях в моей жизни. По порядку. Сначала я выяснил об истончающейся границе между мирами, и первый же демон голода втянул меня в эту аферу. Впрочем, нет, всё началось с Зед. Прорицательницы с карандашом в руках, которая специально искала меня и, оглушив, как охотник свою добычу, утащила в жилище, где конкретно, как могла, нацелила на вызволение моей племянницы из рук одержимого сатаниста. Потом расследование завело меня к Крестоносцам, и я спас мир от Судного дня. После этого пришлось разбираться с Нергалом, которому не понравилось мое поведение… И всюду я отчаянно пытался заплатить по счетам, залатать пробоины своей кармы, пока убийство моего отца не запустило цепь событий, угрожающих конкретно мне.       И вот я здесь, курю, пытаясь понять, каковы мои шансы выбраться на сей раз. В общем-то, я достаточно изворотлив, чтобы выбраться откуда угодно. Это лишь вопрос мотивации.       Проблема в том, что ее у меня как раз не было. Ни малейшей. И если ад позовет, я только спрошу - когда паковать вещи. Я спасу Астру из ада, чего бы мне это не стоило. Хотя бы ее. И попутно еще кого-нибудь. Дальше трава не расти…       Я дал Чезу обещание никогда не появляться в его жизни, я дал последнее наставление Джемме перед тем, как уже не возникать перед ней. Кажется, у меня почти не осталось незаконченных дел, и даже есть кое-какие сбережения на карманные расходы.       “Съездить, что ли, к океану? Сент-Айвс едва ли изменился сильно со времен моего детства”. Низенькие домишки почти напоминают дух Греции с тесными улочками-горками. Наверное, теперь пляжи не так захламлены и песок чистят.       Перестав курить на крыльце дома, я вернулся, чтобы собрать вещи. На поверку оказалось, что в путь мне нужно всего ничего. Свой дневник с заметками, библия, сменная одежда, бритва, деньги, документы, карты таро, в упаковке затесалась скидочная карточка Caffee Vergano 1882, постоянно ее теряю. Подумав, прихватил с собой стихотворения Бальмонта. Даже в переводе с русского они звучали заклинаниями, в которых чудился приговор. Их просто учить, сами просятся на язык, вращаются в рассудке, нашептывают, предрекают. Мне нравится в них неизбежность. Неизбежность - это определенность.       Раскрыл первую попавшуюся страницу. Странный бокал от себя оторвать не могу я, и сказка моя Держит меня, побледневшего, здесь, заалевшими снами-цепями. Мысли болят. Я, как призрак, застыл. Двинуться, крикнуть - нет воли, нет сил. Каркают вороны, каркают чёрные, каркают злые над нами.       Как всегда - проницательно.       Вроде бы всё.       А потом я шел к вокзалу. Сначала пешком - прогуляться. Ослепительно живой в своей суетности мир снова противопоставлялся моей личной истории жизни. Девочка, кормящая птиц на скамейке, на ее лице - робкая надежда, что какой-нибудь из них примет пищу из ее тоненьких рук. Значит, еще не всё потеряно для мира, пока так улыбаются дети.       Студенты промчались мимо меня, из колонок их огромного магнитофона, который несет один из них у себя на плече, играет и неистовствует скрипка струнами души Паганини - до мурашек по коже.       Из булочной на углу слышится запах теста с мясом. Какая-то кошка отирается около продавщицы, и та с ней вполголоса разговаривает. Судя по упитанности хвостатой, ее любят и кормят.       Мне не место среди вас, беспечные, сложные, живые Незнакомцы. И некого в этом винить, кроме себя одного. Но я пока этим заниматься не буду. Не сейчас. Слишком уж погожий день сегодня. Пускай он цветет, а я полюбуюсь в сторонке, двигаясь к вокзалу. Потом… Потом я позволю себе падение. И лучше бы никому не видеть меня в эти минуты.

***

      Отчего-то я совсем не удивился произошедшему.       То есть, в Сент-Айвсе, уже практически около пляжа, где у дороги занимала свое законное место шеренга из туристических автобусов затесался один смутно знакомый откуда-то из прошлой жизни.       Я не обратил внимания и с видом сонно-безалаберного прохожего решил прогуляться по берегу. Слиться мыслями с океаном пока получалось туговато. Из головы не до конца выветрились “автобусные” мысли про шумную молодежь, подсчитывание денег на ближайшие сутки и нехватку никотина.       Строго притопнул на них ногой. Сработало.       Впрочем, я догадывался, что это не надолго, ведь я попал в зону ее внимания. Оказаться там можно запросто, к примеру, подумав о ней. Вот только для разговора со мной она выбрала совершенно неподходящее время. Человек перед свиданием со смертью бывает самого разного состояния сознания, но, каким бы оно ни было, лучше его не прерывать, если в том нет сноровки.       - Привет, - пробормотал я без улыбки и не оборачиваясь.       - Всё-таки явился, - у Меркьюри пропала детскость из голоса, теперь там, скорее, что-то очень по-женски певучее. Да, она и сама вытянулась в росте. Не удивительно - возраст как раз к тому располагает. Копна ее густых и абсолютно не послушных, крупных кудрей делала ее похожей на микрофон издалека. Вблизи ты видишь только ее глаза, излучающие как бы самостоятельное сияние.       - Наверное, - бросил я, неопределенно пожимая плечами.       Она не могла не чувствовать этого. Душу, источенную червями. Одиночество с всасывающей силой черной дыры. Тьму.       - Я опасен сейчас для тебя, но прогонять не буду, - пробормотал я в качестве предупреждения на всякий случай.       - Мардж тебя видела, хочет повидаться с тобой.       Я улыбнулся и подумал о том, что, наверное, всё еще нравлюсь ей. Почему бы и не…       “Стоп, Джон. Ни в какие ворота, ну”.       - Я не пущу тебя к ней, - добавила Меркьюри. - Ни за что. Ты съешь ее.       - Наверное, - ухмыльнулся я. - В каком-то смысле.       - От тебя разит смертью…       - С каких пор ты констатируешь очевидные факты?       Она сжала губы в тонкую ниточку, сила ее злости на меня ощущалась горячей дрожью в воздухе, но мне, кажется, всё равно.       - В общем, я звала тебя, чтобы ты остановился.       - Ты прямо, как Мэнни.       Меркьюри было не пронять, она честно сдерживалась, но моё преступное спокойствие ее выводило из себя:       - Я ненавижу самоубийц, а ты ведешь себя, как последний слабак. Нет ни одной веской причины, чтобы убивать себя, ясно?! Ее нет!       Подростковый возраст у будущей волшебницы - дело, конечно, интересное, если ты, к примеру, практикующий психолог, но меня ее слова разозлили по-настоящему. Будь она взрослой, даже если женщина, я бы не слишком стеснялся в выражениях по этому поводу.       - Послушай, милая девочка, - негромко произнес я, глядя на воду, - и послушай очень внимательно, потому что, возможно, больше ты этого ни от кого не услышишь. Ты живешь свою жизнь. Не мою, не своей матери. Ты смотришь на мир изнутри собственного внутреннего мира и цепляешь на всё удобные тебе шаблоны. Например, замечательный шаблон - жить, несмотря ни на что. Молодец. Придерживайся этого. Но. Не смей осуждать, поучать и вешать свои чертовы шаблоны на людей, которые слабее тебя и у которых, возможно, нет твоих установок, и они им, представь себе, не нужны. Потому что осуждая вслух громогласно, ты являешься палачом, кидающим камень в человека, у которого, может, еще есть шанс. Ты не лишена силы, Меркьюри. Но ты лишишься сострадания, если позволишь себе осуждать самоубийц. Тебе повезло родиться с крыльями, но нет никого хуже, чем могущественное существо, которое попирает стопой того, кто его слабее. Либо ты это поймешь, либо твоя же сила тебя уничтожит. Прости, малышка, тебе еще вырасти надо, чтобы дать мне по морде.       Она очень хотела ответить, и было видно, что я обидел ее.       - Ты так говоришь только потому, что ты сдался. В тебе что-то сидит…       - Это мои проблемы. Ничего из того, что со мной происходит, не важно по сравнению вот с этим, - я кивнул в сторону океана, от которого почти не отводил взора. - Не с тем, что ты видишь, а с тем, что ты чувствуешь. Видеть можно, к примеру, пляж, а чувствовать - тех, кто утопился. Я - чувствовал и наблюдал. Про что бы тебе поведать? - я потер подбородок. - Про цену. Каждый раз, когда ты смотришь в глаза демону, ты растрачиваешь часть себя, чтобы его, например, изгнать.       - Никто тебя не заставлял, - процедила Меркьюри, закатывая глаза.       - А ты смешная. Не заставлял. Я мог бы… наблюдать. За тем парнем, что хотел броситься в Темзу. Или за женщиной с биполярным расстройством, которая убила своего полуторагодовалого сына и попыталась задушить себя его кишками. Или про кровавый недавний митинг… Представляешь, мерзкая тварь летала прямо над толпой и смеялась, и никто не видел ее. Да, наверное, я мог бы наблюдать. Хотел бы я знать, как убить в себе уродца. Того, кто всегда хуже. Того, кто всегда проигрывает и падает от последнего удара… Всё, что я могу - истово верить в собственное упрямство. Не заставлял. Да, пожалуй. Я сам… Кстати, где Мардж, говоришь?       - Повторяю, я не пущу тебя к ней.       - Тогда скажи это, маленькая, жестокая девочка, которая считает себя очень умной. Ты же хочешь.       - Ты сам виноват, Джон, - спокойно произнесла она. - И всё, чего ты желаешь - разрушить. Что-то. Или кого-то. Но ты удержишься. Ты всегда удерживаешь себя на краю пропасти. Иначе я бы сейчас с тобой не говорила.       - Видела бы ты меня в юности.       - И если ты всё сделал сам, то какого черта ты сидишь и ноешь? Ты не осознаешь правды, не так ли?       - Просвети меня, о, гений.       - Нет уж. Сам давай. Мое дело только сказать, что у тебя есть огромный бриллиант, и ты заколачиваешь им гвозди, ранишь себе руки и плачешь, что тебе больно. Может, я всего-лишь маленький, жестокий подросток, и чёрт с этим, но я вижу то, что вижу, ты сам понимаешь, что не ошибаюсь.       - Символами научилась говорить? Молодец, это добавляет тебе загадочности…       Она нетерпеливо вздохнула:       - Ты не понимаешь… как ты важен.       - А сейчас было забавно.       Меркьюри злилась. Она - полная жизни, истины и энергии - не понимала духовного инвалида, вроде меня. Ей - почти всесильной в своей юности и со своим потенциалом это, хвала небесам, не понятно.       - Эй, смотри, что будет дальше, - улыбнулся я. - Я постарею, ты тоже и все вокруг. И на обломках этого поколения наркотической эйфории от войны и свободы в новом тысячелетии вырастет бедность и ломка от отсутствия истинных ценностей. И человечество переживет пик технической революции. Эко-машины, разные гаджеты, плодящиеся многоквартирные дома, церковь станет богаче, нищие у ее ног - беднее и наглее. Политика окончательно ассимилируется с воровством, и будут смеяться над тем, кто потребует справедливости, потому что он наивен. Новостей станет больше. Просто океан новостей. И насколько бы они ни были плохи, люди будут смотреть на изнасилования, разбои, кровавые революции, пожирая сраный попкорн и улюлюкая. Настоящие эмоции! Экшен в прямом эфире - заживо горящие дети! Доброта ушла, на ее место встала экономия ресурсов. “Я не могу помочь другому, мне самому свои проблемы решить надо”. “Я понимаю, что на детях ставят опыты, но мне лень подписать петицию, там же еще взнос надо сделать”. “Я не буду смотреть этот фильм, какая-то там не натуральная кровь, а билет стоит хрен знает сколько”. Ради этого будущего я важен, Мерк? Я слышу каждый божий день, как вопит планета. Я прикладываю свою ладонь к земле и, зажмурившись от боли, слышу ее агонию. Ты решила бороться с адом, готов тебе аплодировать, но я… я больше не могу. У меня есть шанс - встретить кого-то, кто придет меня уничтожить. Не важно. Я пойду к нему.       Я заражен. Я чумной больной, источающий зловоние души, которой нечего больше терять. Мерк поймет и уйдет или заразится.       - Это не твоя вина, ты знаешь.       - О, это моя вина. Моя, твоя и остальных условно разумно мыслящих существ, которые допускают зло, считая его нормой.       - Ты не можешь сдаться! - она сжала кулачки и разве что ногой не топнула. - Не сейчас. Ты не понимаешь, Джон, тебе просто нельзя уходить… И ты ноешь о каком-то будущем, как будто оно тебя заботит, но, знаешь, это всё понты. Я вижу лишь того, кто убил своего брата, - рявкнула она. - Я вижу того, кто загнал в гроб отца, потому что ему ума не хватило иначе потребовать к себе любви. Я вижу парня, который никогда в жизни не ценил женщин, бросая их. Я вижу богохульника, лицемера и лжеца, который за обаятельной улыбочкой прячет одинокого, маленького мальчика!       Потом она посмотрела мне в глаза и замолчала.       - У правды множество сторон. И то, что ты называешь сутью, пытаясь ранить меня - результат того, что я тебе очень нравлюсь. Ты боишься, ты почти готова потерять контроль, я знаю этот взгляд. И в другое время я спросил бы тебя: хорошо, и для чего я нужен? Потом я бы помчался опять кого-нибудь спасать по твоей ценной наводке, не требуя для себя ничего, кроме нужности, кроме осознания того, что мое существование не совсем бессмысленно. Но не теперь. Прости.       Она залилась краской и, кажется, проглотила кучу ругательств сразу.       - Не уходи, - прошептала она. - Почему ты не можешь поверить мне?       Я почти ее не слушал и смотрел ей за спину.       - Выходит, это случится здесь…       Мерк оглянулась. Она - сверхчувствительная, сверх-проницательная - сдвинула брови и уверенно сообщила:       - Там никого нет. Куда ты смотришь?       - Золотой мальчик.       - Что?       - Золотой мальчик… Только что был у берега. Эй, постой! - я обогнул Меркьюри и помчался за сияющим силуэтом.       Тонкий, грациозный, он действительно испускал собственное сияние. Беспечно прыгая по камням у берега, он словно дразнился. Потом помахал мне рукой и умчался в сторону высоких, громоздящихся у воды, скал.       - Кто это? Что еще за золотой мальчик? - Меркьюри бежала за мной - всё еще сердитая.       - Ты сказала, что я убил своего брата. Почувствовала? Увидела это? Она пожала плечами:       - Вроде того.       - Впервые я встретил его еще до школы. В раннем детстве я являлся типичным изгоем в семье и среди остальных ребят. Мы жили бедно, я носил дешевые вещи, которые вечно были мне малы. Прибавь к этому колючий взгляд и не улыбчивую, чумазую рожицу. Если мне что-то не нравилось, я запросто и камнем мог кинуться. Злой был. Однажды мы с отцом поехали проведать могилу матери. Я чувствовал уже тогда, что он думает, будто я убил ее. Позже он сказал - роды случились раньше времени и прошли очень сложно. У могилы мне сделалось не по себе, я рвался уйти. И вот там, пока сидел на скамейке, не смея приблизиться к отцу, который уже стоял у надгробия, передо мной из-за креста вышел мальчик. От него исходило свечение - от его светлых кудрей, от его ярко-янтарных глаз, от самой улыбки, полной жизни. У него, кажется, было совершенное лицо. Словом, он воплощал в себе нечто восхитительное, идеальное. Он не смотрел на меня. Он смотрел на могилу моей матери и качал головой. Казалось, он меня обвиняет. Казалось, он скучает по ней, и всё из-за меня. Но я не испугался, не разозлился, мне страстно захотелось немного приблизиться к нему, коснуться. Казалось, если я возьму лишь каплю его света, отец меня полюбит. Золотой мальчик взглянул мне в глаза и слабо улыбнулся. Но в ту секунду я особенно сильно ощутил контраст между нами. Я - неудачливый, маленький уродец, которого никто не любит и он - его полюбишь, едва он улыбнется тебе. Это вызывало страшную обиду и зависть, а потому, наверное, ненависть. И он понял это, глядя мне в лицо. Его губы презрительно изогнулись, он посмотрел на меня словно бы свысока и жестом показал больше к нему не приближаться. Я редко когда чувствовал себя настолько брошенным. Словно сам Спаситель повернулся ко мне спиной… Поэтому, в некоторым смысле ты права насчет обиженного мальчика в лице меня, Мерк.       Она была, кажется, довольна тем, что я разговорился. Мы шли по пляжу, девочка внимательно меня слушала, устремив взор в песок под ногами.       - Ты так и не сказал, кто это.       - Ладно тебе, ты уже догадалась. Дослушай, - пробормотал я, закуривая. - Золотой мальчик появлялся, но теперь иначе. Я видел его во всех своих успешных одноклассниках. Быть может, если бы не это дурацкое чувство неполноценности, я бы и не занялся магией. Как-то раз случилось чудо. Местная шпана вроде приняла меня в свои ряды. Было чем гордиться насквозь одинокому восьмилетнему мальчишке, который всю жизнь являлся изгоем. Моим испытанием у них стало наведаться к мужику, жившему уединенно на окраине города. Его все звали Бугименом. Я решил, что готов на всё ради своей команды, преисполнился храбрости и отправился в поход. Но стоило мне перелезть забор и подойти к дому, как те, кого я уже считал друзьями, заголосили, привлекая ко мне внимание хозяина обиталища. Тот меня едва не поймал - здоровый, волосатый и страшный, как медведь. Я сумел спрятаться. А чуть позже в том месте, где затаился, я наткнулся на череп. Знаешь, маленький такой, человеческий. Не знаю, на кой черт я его выкопал… У него между ребер оказалось сердце. Я так думал, но не знаю, чем оно являлось на самом деле. Оно было окаменевшим и холодным. Это стало моим талисманом. Я даже спал с ним.       - Почему? - поразилась Меркьюри.       - Это инициация. Пересечение событий, которое заставляет тебя совершать ряд действий, и они приводят к магии. Инициацию нельзя найти. Она находит тебя. И моя меня нашла, она позвала меня тем застывшим куском мертвой, холодной плоти. Мне казалось, черное сердце - сила. А потом я сам не заметил, как мне стало нравиться мучить насекомых и мелких животных. До меня быстро дошло, что я меняюсь. Что я стал еще более злобным, что мне нравится представлять, как я убиваю других людей. Я вернулся к Бугимену и зашвырнул свой талисман обратно. До сих пор не знаю, что делал на территории его участка скелет маленького ребенка… Так и прошла моя магическая инициация. Я еще не знал этого, но магия уже вошла в мою жизнь. С этим жутким талисманом. Этот Золотой мальчик, который всегда был лучше меня - мой брат-близнец. Не родившийся. Я убил его по словам отца.       - Вот черт, - прошептала Меркьюри.       - Мать носила двойню, но врачи об этом не знали. Ультразвуковая практика в этой области медицины пришла годах в шестидесятых и не везде. У нас, например, в пригороде Ливерпуля, где я родился, вообще, не было толковых диагностов, не говоря об УЗИ-аппаратах. А второй незамеченный плод оказался как бы недоразвитый, очень маленький. Но когда начались схватки, я оказался впереди, и меня вытащили. Только потом поняли, что я затолкал здоровый, нормального веса плод. Затолкал так, что врачи охарактеризовали творящееся в утробе матери словом “месиво”. Отец сказал, тот погибший младенец был прекрасен, а его родившийся брат - темненький сморщенный уродец, который постоянно хрипло верещал. Так произошло мое появление на свет. Сразу две смерти. Надо сказать, папа не испытывал особенного счастья, когда взял меня на руки… Он заорал, что этот урод не его сын, что я убийца и что меня надо задушить подушкой, пока не поздно… В ссорах с ним я узнавал о себе и своем раннем детстве страшно много нового, Мерк. Мы пришли. Я чувствую, это здесь.       - Верно, - без удивления и очень печально произнесла она, обнимая себя руками. - Ты нашел того, кого искал. И я теперь понимаю, что моя попытка тебя оттащить от этой встречи заранее была обречена на провал.       - Всё так, как должно быть, - пробормотал я. - Как бы сложилась жизнь, если бы мой брат родился? Как бы сложилась наша жизнь, если бы мать нормально питалась и чувствовала себя во время беременности? Мы бы поделили с ним ее любовь пополам. Я часто представлял себе, как мы - братья не разлей вода - вместе боремся со злом, и нет никого сильнее нас, потому что мы вместе. Я вечно испытывал потерянность и пустоту от чего-то непоправимого. И я был всему виной.       - Ты же являлся лишь только что сформировавшимся плодом…       - Тебе известны корни первых инстинктов. Это душа. И мои инстинкты повелели мне убить брата.       - Джон, что это у тебя в руках? - спросила Меркьюри быстро и подозрительно. - Черт, я же помню, что тебе нельзя грибы…       - Они действуют слишком сильно. И я их ненавижу. Но прямо сейчас мне это нужно.       - Ты вполне способен обойтись без подобной гадости.       - Ага, но времени это займет больше. Тебе пора уходить. Дальше я сам.       - Ты не вернешься, - печально пробормотала она. - Я чувствую.       - У мира есть ты. Мой путь пройден, - улыбнулся я скорбно.       Начинался дождь. Волны с шумом ниспадали на берег и отступали для очередного разбега.       “Темное и белое. Дуальность, порождающая единство. Сломанная дуальность порождает хаос. Ответ на мой вопрос - воссоединение…”, - мысли в голове отрывочны, грибы начинают действовать.       “Я - волна, падающая на берег, чтобы разбиться. Я - чайка. Я - камень. А, черт, Джон, как маленький, ты же не в первый раз их пробуешь, соберись…”.       Расщелина в пещере. У входа поблескивают кем-то брошенные бутылки, из тьмы веет сыростью, эхо повторяет звон воды внутри. Я иду на этот звук. Мне нужно окунуться обратно, в первородную утробу тьмы и невежества. Нужно вернуться сознанием глубоко в прошлое. Так надо - я чувствую, не задавая себе вопросов. Там я встречу душу. Ту, которую выгнал из этого мира. Она хочет говорить со мной, и это желание взаимно. Скинув с себя всю одежду, я стянул с волос резинку, посмотрел себе на ладони - они показались мне слегка мультяшными и словно бы ничего не чувствующими. Вода показалась теплой и густой, как сливки. Шаг, второй, третий… Спокойствие и уверенность в происходящем заставили меня остановиться и на секунду закрыть глаза.       Что бы ни говорил Мэнни и Меркьюри - сейчас всё правильно. Это мой финал, мои ответы на вопросы. Упаду я или взлечу - какая, в принципе, разница для вселенной?       “Где ты?” - я слышу чей-то спокойный голос, когда ухожу с головой под воду.       “Плыви на мой голос, ладно?”       Как скажешь…       Я чувствую, что он близко. Плоть от плоти, кровь от крови, моё второе я - убитое и потерянное. Яркий свет впереди заставляет меня нестись вперед.       Это он должен был родиться, а не я. Из него бы вышел спаситель и истинный маг. То, что я сделаю, когда спасу Астру, вернусь далеко-далеко назад и позволю ему родиться. Джона Константина никогда не было. Был кто-то другой. Кто-то, кто всегда побеждает. От меня останется только крохотное надгробие на пляже.       Неожиданно сильное подводное течение подхватывает меня и тянет вниз, в центр черной дыры. Затягивает всё сильнее и сильнее, пока я уже не чувствую ни воды, ни своего тела, ничего. Затем чья-то сильная, уверенная рука хватает меня за запястье и рывком тянет на себя. Я вижу, как у моего лица сверкнули глаза редкого, золотистого цвета.       - У нас мало времени, Джон. Пора поговорить.