Пред алтарём

— И зачем ты привёл меня сюда? Дазай ухмыльнулся, не произнося ни слова, раздражая этим Чую. Рыжеволосый едва ли зубами не заскрипел, когда не добился ответа — хотелось, скорее, выбить этот самый ответ из проклятого детектива, чем добиваться от него чего-либо, — но лишь горестно вздохнул, понимая, что ничем сила не поможет. — Не мог выбрать места поближе? Ты, чай, не дракон из куртуазных романов, чтобы принцесс за тридевять земель таскать. — Не агрись. Полюбуйся, как прекрасно вокруг. Голубоглазый раздосадованно цыкнул, осматриваясь. Грёбаный суицидник очень непонятным образом выбрал этот заброшенный алтарь где-то на самом отшибе города. На какой карте иль какими путями он откопал это обветшалое здание — одному чёрту известно, и зачем Чуя последовал за Дазаем на этот раз — относилось к тому же всезнающему исчадию ада. Внутри было светло и пусто. В проникающих сюда через местами пыльные и разбитые стёкла лучах вечернего солнца крупицами словно поблёскивала многолетняя, если не многовековая, пыль, таким же слоем покрывающая стоящие слегка неровно лавки — места для гостей и свидетелей. Привлекал внимание высоко висящий над аналоем на стене большой золотой крест. — Не говори мне, что ты позвал меня сюда, чтобы стащить это, богохульник. Голоса в этом заброшенном, но неплохо сохранившемся месте отдавались лёгким эхом от покрытых трещинами стен. Чуя даже остановился, поднимая голову вверх, прислушиваясь, а никого ли здесь, собственно, нет, и непроизвольно поразился высоким колоннам и воистину роскошным люстрам и лампадам на потолке. Как они… Не упали? — Агентство в хищении таких вещей не заинтересовано, — Дазай легко и просто пожимает плечами, — а у Мафии и так по горло чёрных денег. — Ты, мать твою, не можешь наслаждаться эстетически в одиночку, что ли? — Я сомневаюсь, что это будет наслаждением, а не тоской. Одинокие шаги раздаются гулкими отзвуками в покинутом людьми священном месте. Здесь, наверное, было красиво когда-то, никто даже не осмелился осквернить сие место банальным воровством. Святотатство, не иначе, хах… Над аналоем застыл подвешенным в вечности железный хорос. Возможно, если зажечь в его ободах свечи, будет невероятное зрелище с танцами теней и огня на стенах. — Странный ты, Дазай. Где твои типичные предложения двойного суицида? Вопрос, скорее, риторический, ибо ни Осаму на него не ответил, ни Накахара этого самого ответа не ждал. Неполноценный будто чего-то ждал, медля и не вступая в диалог; он просто наблюдал за Чуей, что постепенно проходил к самому сердцу обветшалого алтаря. Мафиози задрал голову вновь, смотря на высоко висящий крест вблизи. В свете закатных лучей погибающего солнца золото мягко поблёскивало, а аналой пустовал без книги. Весь этот алтарь вообще нагонял тоску и какую-то толику одиночества, олицетворяя эталон второго — роскошь, гордость, покинутость. Здание сиротливо стояло на небольшом холме, до коего еле-еле долетал гул оставившей его цивилизации. Его похоронили в руинах маленьких глуздов. Забыли. А Дазай вспомнил. — Дорогой, посмотри на меня. И резко стало очень холодно. Спину защекотало мурашками, а под рёбрами и в их не раз битой клетке словно опустело. Голос сзади давно замолк, но почему-то продолжал отдаваться в ушах. Чуе или сейчас пуля затылок расшибёт, или он ещё не знает, на что способна эта половина человека. Он кротко вдыхает и оборачивается, готовясь уж полечь тут хладным трупом от ножа в спину — от того, от кого этого ждёшь одновременно и больше всего, и меньше всего.

Нет, самоубийца умеет удивлять ещё больше, чем способен.

— Выходи за меня. — Чт… — Ответ «нет» не принимается. — Мразь. Чуя шепчет последнее слово, сжав кулаки и отвернувшись. Голос предательски дрожит, а мысли, что спутанным комом ворочались в голове, внезапно распутываются в тонкую струну и вылетают из-под шляпы.

«Я не готов?» — «Ты готов».

Рыжеволосый стоит как вкопанный, словно этим самым крестом сверху на стене ему ноги придавило. Он опускает голову, тупит взгляд в пол, и шляпа спадает на лицо, чтобы не было видно пунцовых щёк и слезящихся глаз. «Я веду себя, как женщина!». «Я сомневаюсь, что могу назвать тебя мужиком». Покамест Накахару слегка потряхивает, Дазай мягко берёт его запястье, целуя тыльную сторону ладони, немо прося расслабить кулак. Выпрями, мол, пальчики, не ломайся, я же вижу, что ты согласен! Бледная рука освобождается из плена чёрной перчатки, бережно не откинутая куда-то на грязный и пыльный пол; снова поцелуй в костяшки пальцев.

«Пожалуйста?»

Чуя шумно втягивает носом воздух и смотрит в глаза подбивающему всё это время колья визави. Да, эта нахальная морда была ему противна когда-то, до одури омерзительна. Бесила многие годы. Дазай сводил его с ума своим присутствием, доводил до ручки, до белого каления. И довёл до венца. В лучах рыжеющего солнца поблёскивает крест, будто готовый разлиться под ногами венчающихся глянцгольдом; поблёскивает и золотое кольцо на безымянном пальце; поблёскивают голубые глаза. — Я надеюсь, ты помнишь, что я всё ещё ненавижу тебя, — говорит «невеста» с придыханием, вполголоса, но так, чтобы жених услышал. Чую заключают в объятия, кладут голову на его плечо. — И как сильно ты меня ненавидишь? — Сильнее никто не сможет. Эспер сжимает пальцами светлое пальто на спине супруга, утыкаясь лицом в наверняка замотанную бинтами грудь. Чёрная жилетка Дазая намокла от слёз. — Я… Я так терпеть тебя не могу, — без устали твердит плачущий голос, — ты даже не представляешь, как. Шею бы тебе свернуть, п-подонок! — Свернёшь, свернёшь, — с усмешкой вторят первому голосу, проводят губами по влажной щеке, чуть отстранившись; так изнеженно касаются носом другого носа. Оголённая от перчатки рука вытирает влажные ресницы от капель слёз, и голубые глаза встречаются с хитрым взглядом карих очей. Как же иногда хотелось выцарапать эти глазные яблоки, а потом бросить на корм воронам… Как же иногда хотелось, прямо-таки до закусывания губы, поцеловать в закрытые веки. Как же хотелось исполосовать ножом эти изломленные в ухмылке губы. Как же хотелось потом слизывать с них кровь, успокаивающе целуя в израненные ланиты. Чуя сжимает пальцами ворот рубашки избранника судьбы нелёгкой, зажмуривается, поднимается на носки туфель и по привычке — по стандартной, вернее, схеме — кусает за нижнюю губу высокого мужчину, прикусывает, а затем открывает рот. Губы у Дазая немного припухли из-за сомкнутых, мать их, клыков на них, и тупая боль пульсирует, но стоит прижаться к чужим губам своими — да о какой боли, чёрт возьми, может идти речь? Только нежность. Звериная. Накахару подхватывают под ноги, поднимая, и ему ничего не остаётся делать, как устроить руки на чужих плечах. За окном мерцают последние лучики, отблесками танцующие на стёклах больших и старых окон. Шляпник невольно прикладывает ладонь к дазаевской щеке, и тот буквально на секунду позволяет оторваться от его губ, вздохнуть, прежде чем засосать снова, иного слова не подобрать. Этот пошлый «чмаф»… С уголка рта стекает слюна, и Чуя не замечает, как Дазай бесцеремонно усаживает его прямо на пустой аналой, втискивается между стройных ног, не отрываясь от таких же припухлых губ, как и у него. Не замечает, как шею начинают осыпать горячими и мокрыми поцелуями, оттягивая кожу зубами, кусая за ошейник. Жилетка и рубашка, оказывается, почему-то Дазаю мешают. — Т-ты, грёбаный святохульник… — Чуя жмурится, когда местами тело начинает порядком гореть от укусов, засосов, царапин. Осаму не может аккуратно, просто не может. — Я не буду бояться того, кем являюсь сам, — хищные глаза сверкают, когда Неполноценный поднимает взгляд. — И я утащу тебя с собой в ад. — Не при кресте это говорить тебе, кощунник, — Чуя рычит и внезапно вздрагивает, когда этот дьявол в суицидальной шкуре снова кусает за плечо, не давая договорить нравоучительную фразу. — Пускай Преисподняя, в которой мы будем гореть, и запечатлеет, что ты отныне и навеки принадлежишь мне. Вгрызается в бледную шею, заставляя Чую вскрикнуть, и тут же зализывает собственный след от зубов, как поймавший добычу пёс. Дазай всегда и жесток, и ласков одновременно, и как ему удаётся это слияние противоположностей — одному дьяволу и известно. Чёрту, который сегодня и свёл две половинки одной Сатаны вместе. Через приоткрытую дверь заползают полуночный туман и сумерки, веет холодом, и лишь Двойной Тьме безумно жарко. Заброшенный алтарь наполнился стонами, пошлыми шлепками и звуками, всхлипами, неясным шёпотом. Чуя вскрикивает — Дазай рычит. Чуя охает — Дазай целует. — Т-ты, ах, скотина… — Накахара пытается вымолвить членораздельные слова, откинув голову, царапая чужую спину. Сидеть с раздвинутыми ногами, по сути, над самой геенной огненной, которая уж окутала своим жаром, крайне олицетворяет великую грешность. Вот она, самая настоящая Люксуриа. Дазай никогда не действует необоснованно. Чуя чуть ли не плачет от удовольствия, от накатившего экстаза, когда его прижимают к не менее горячему и вспотевшему телу одной рукой, когда успокаивающе целуют в висок… — И только попробуй уйти от меня, — темноволосый встряхивает головой, откидывая взмокшие пряди пушистой чёлки, аккуратно беря рукой руку Накахары, придерживая его самого за спину, целуя в золотое кольцо. Золото тускло сверкает в свете взошедшей луны из-за окон. — Теперь в рай тебе дорога закрыта насовсем, ублюдок паршивый, — Чуя вздыхает, опуская одну ногу и поднимая взгляд. — Зато в аду нас заждались. — Мы будем там королями, — Дазай хищно улыбается. — Совершённое у алтаря запечатлевается по умолчанию. — Не будешь ты там королём, — рыжеволосый щурится, хватая Осаму пальцами за подбородок. Ему плевать, что без одежды он выглядит не очень убедительно, ведь взгляд холодных глаз говорит сам за себя. — Я твой король. Самоубийца вновь усмехается, отходя на шаг и кланяясь, даже преклоняясь, продолжая держать мафиози за руку. Лишь прикасается губами к тыльной стороне ладони, смотря снизу вверх, не прерывая зрительного контакта. — Ты мне и король, и супруг, мой хитрый дьявол. — Ты тоже, поверь мне, — Чуя фыркает, — не ангел. Сатана. — Зато любимая. —…Согласен.