Милосердие

Геродот Галикарнасец написал это свое исследование для того, чтобы от времени не изгладились из нашей памяти деяния людей, а также, чтобы не были бесславно забыты огромные и удивления достойные сооружения, исполненные частью эллинами, частью варварами, главным же образом для того, чтобы не забыта была причина, по которой возникла между ними война История. Геродот.

      Доисторическая Северная Африка была обитаема более полутора миллиона лет назад. Её характерной чертой являлась Олдувайская культура, или примитивная культура обработки камня. В I веке до н.э. на территории Алжира находилось государство Нумидия, которое было покорено Римом и превращено в его провинцию. В VII веке в результате вторжения на территорию Алжира арабов, произошла исламизация. В 1830 году французами была снаряжена военная экспедиция, в результате которой в 1848 году Алжир был провозглашён территорией Франции. Всё то время, пока Франция вела свою военную экспансию, она предпринимала иные походы, подстёгнутые научным интересом. На территории Алжира на протяжении долгих лет велись археологические раскопки, чьи результаты впоследствии поразили сознание не только французских обывателей, но и более рациональные умы англичан и других европейцев.

Уитфилд-ст, 19, Лондон 5 марта 1839 г.

Альберту Л. Эйбрамсону, эск., Чикасо-Трейл-ст., 24 Юнионтаун, графство Файет, Огайо       Дорогой Альберт, спешу сообщить, что мои надежды относительно экспедиции в Алжир оправдались. Профессор Герберт сообщил мне, что среди выпускников моя персона является самой обнадёживающей. Ты знаешь, что из его уст — это высшая похвала, которой я мог себя утешить. В конце концов, ты покинул Лондон и вовсе «посредственностью», но это не помешало тебе завоевать расположение профессоров Массачусетского университета и сыскать себе славу на раскопках индейского кладбища. Рекомендации Герберта относительно твоего будущего как археолога до сих пор являются излюбленной байкой среди студентов.       Теперь относительно отъезда. Уже в начале мая мы будем на месте. Мы — это профессор Герберт, профессор Кит, мистер Харрис, я и несколько археологов из Франции, не считая арабов, которые возьмут на себя самую тяжкую работу. Раскопки гробницы Тин-Хинан, по словам профессора, обещают быть успешными. Он надеется обнаружить там нечто новое для коллекции иероглифов, кои он собрал в приличный том, насчитывающий более четырёхсот страниц. Уверяю тебя, в Лондоне не найдётся такого любителя древних клинописей, как профессор Герберт. Впрочем, недавно умерший Шампольон…* Думаю, сей благородный муж был самым ненормальным. Впрочем, надо отдать ему должное, где бы мы были, если бы не его переводы Розеттского камня?       Как ты верно уже догадался, дома я более не живу. Родительская опека вконец рассорила меня с матерью. Сейчас, когда я уже официально не являюсь студентом и не могу рассчитывать на общежитие, кое, впрочем, и ранее было почти недоступно (мест для проживания в три раза меньше, чем учащихся; в последний год я мог рассчитывать на комнату лишь благодаря протекции профессора Герберта), так вот, я снял небольшую комнату на улице Уитфилд, это довольно удобно, потому что Британский музей находится буквально в двух шагах от дома.       Я уже читал некоторые лекции, будучи выпускником, однако сегодня я впервые официально выступлю в качестве лектора. Не думаю, что архаические культы действительно интересны студентам. В большей степени все они (студенты) жаждут узнать, где можно поживиться антиквариатом и неплохо заработать на нём. Археология дискредитирована такими специалистами. Буквально на прошлой неделе я был в гостях у виконта Эйдриана, сей благородный господин приобрёл превосходный экземпляр архаики — статую Кора. Надо ли говорить, что она сохранила не все части тела? Этот дурак нанял скульптура для её реставрации. Заурядный «художник», не имея никакого понятия о стиле и эпохе, в которой была создана Кора, слепил ей руки. Эта грубая и совершенно бесполезная работа уничтожила шарм статуи, убила в ней всякую архаику и превратила в современный образчик безнадёжной пошлости. Я буду рад избавиться от подобного общества, глухого и слепого к загадкам прошлого, не видящего красоты ушедшего и ценящего находки лишь тогда, когда они отлиты из золота.       На этом всё, твой друг Даниэль Бишоп.

* * *

      Скрип гусиных перьев и перьевых ручек чрезмерно раздражал слух Даниэля. Возможно, всему виной была нервозность, которую он испытывал, читая свою первую лекцию. У Бишопа не было иллюзий относительно своих умений, но сегодня он недурно справлялся со своей ролью. Впрочем, состояние возбуждения испытывал лишь он. Большинству слушателей его переживания были непонятны и не видны, поскольку сами они были ещё слишком далеки от мысли о сложностях выступлений перед аудиторией.       — Для большинства восточных культов характерны верования в жестоких богов. Если в германских, греческих, славянских пантеонах мы можем отыскать миролюбивых богов — да, они часто властны, себялюбивы, но более ли менее справедливы, — то восточные культы никогда не стремились обелить своих божеств. Поклонение им есть не акт восхваления и уважения, это возможность откупиться…       Даниэль обвёл аудиторию значительным взглядом, встретив всего несколько заинтересованных лиц. Бишоп вдруг с отчётливой ясностью понял бесконечные брюзжания профессора Герберта в отношении слушателей; для них (студентов) происходящее было навязанной обыденностью, которую они вынуждены были вытерпеть, чтобы благополучно сдать экзамены. А ведь они даже не представляли, сколько всего было найдено и открыто всего за последние пятьдесят лет. Археология была слишком молода, чтобы иметь фундаментальные знания, но она постоянно развивалась, и в этой бесконечной погоне за новым и состояла вся жизнь почти каждого археолога. В конечном итоге, цель её была не в наживе, как думало если не большинство, то многие, а в нахождении ответов, в сохранении. Но кому об этом можно было сказать? Разве эти невыразительные бессмысленные лица, способные лишь смотреть, могут понять его, Даниэля? Разве могут они понять и разделить страсть профессора Герберта к иероглифам?       Бишоп, несколько разочарованный своим открытием, ещё раз посмотрел на аудиторию, словно пытаясь оценить её, и вдруг замолчал — запнулся на полуслове, лишённый стойкого раздражения. Глаза Даниэля случайно «отыскали» насмешливые серые глаза, чей обладатель никак не мог быть студентом. Бишоп замер, рассматривая светловолосого мужчину, сидящего на последнем ряду. «Неужели сейчас ещё остались люди, пользующиеся возможностью посетить лекцию из праздного любопытства?» — с невольным уважением и долей разочарования подумал Бишоп.       — Многие архаические культуры, — продолжил Даниэль, отводя взгляд от мужчины, — столь же популярны, что и в прежние времена. Адепты культов зачастую не меняют своих взглядов относительно жертвоприношений. Кровавые культы популярны и в наше время в Алжире, Египте и некоторых странах Северной Африки, несмотря на, казалось бы, их полную исламизацию. К примеру, племя Дагонов, ** живущее западнее Алжира и имеющее выход к Атлантическому океану, приносит в дар царю морей Даратоца*** девушек и юношей, не достигших четырнадцатилетнего возраста, — Даниэль оторвал глаза от собственных записей и вновь обратил свой взор на последний ряд, встречаясь взглядом с неизвестным мужчиной. Во рту почему-то пересохло, а в горле запершило. Даниэль взял стакан и сделал пару глотков. Взгляд незнакомца пригвождал к месту и не давал сосредоточиться. «Да что это со мной? — подумал Бишоп. — Разве прийти и послушать лекцию — преступление? Возможно, он — торговец антиквариатом». Такие часто заходили, просили оценить найденные реликвии. Как правило, реликвии не стоили ровным счётом ничего. Редко удавалось найти что-то стоящее. Даниэль постарался как можно равнодушнее взглянуть на незнакомца и тут же испытал новый приступ тревоги, когда понял, что ошибся, посчитав мужчину ростовщиком. Больно самоуверенный подбородок, да и сама осанка, а сюртук… Даниэлю было плохо видно, но даже с такого расстояния становилось ясно, что это бархат, отороченный затейливой лентой, уложенной в сложный рисунок. Тёмный шейный платок был шёлковым. «Бессмысленное расточительство, — надуто подумал Бишоп. — Что за пошлость? Разве так подобает одеваться английскому аристократу?» Тут же пришла другая мысль: о незнакомце он думает, как о выходце из благородной семьи. В любом случае, для англичанина столь кричащий о богатстве туалет был неприемлем, по крайней мере, в первой половине дня. И всё-таки, несмотря на явное неприятие этого господина, оценивающего выступление Бишопа, Даниэль чувствовал симпатию. Уж он явно не пропустил ни одного слова Даниэля.       — Они дают нам некоторое представление о нравах, которые присущи большинству туземцев. Первостепенным здесь является жестокость. Христианское милосердие, свойственное нашему образу мышления, — чопорно сказал Даниэль, — им непонятно и чуждо.       Бишоп замолчал, выдерживая паузу и обводя аудиторию грозным взглядом на манер профессора Герберта.       — Стоит помнить, что высшее милосердие — это милосердие к немилосердным.**** На этом у меня всё. Если есть какие-то вопросы…       Бишоп не успел закончить фразу, когда взметнулась рука с последнего ряда. Студенты, только что заметившие необычного пришлого слушателя, с любопытством рассматривали мужчину.       — Прошу вас, — попросил Бишоп. — Если можно, представьтесь, потому что среди моих студентов, — Даниэль с удовольствием выделил слово «моих», ощущая, как его самолюбие сладко нежится от собственных слов, — нет столь внимательных слушателей.       По аудитории прошёл смешок, но он тут же стих. Сам «слушатель» шутки не оценил, даже не улыбнулся. Хотя во время лекции скалился в подобие улыбки, больше похожей на оскал.       — Самые образованные народы бывают так же близки к варварству, как наилучшее отполированное железо близко к ржавчине, ***** — процитировал мужчина, смотря Даниэлю прямо в глаза. — Барон Александр Бренненбургский, — представился он. — Разве жестокость присуща лишь туземцам, мистер Бишоп? — спросил насмешливо Александр. — Не святая ли инквизиция собственноручно уничтожила около трёхсот тысяч человек? — студенты, разочарованные поднятой темой, зашуршали пергаментами.       — В словах Антуана де Ривароля, — Даниэль иронично выделил частицу «де», — было бы больше смысла, если бы сам он происходил не из провинциальной итальянской семьи.       — Вы отказываете людям, не имеющим титула, в праве судить о жестокости? — не менее иронично спросил барон. Даниэль ощутил, как кровь прилила к лицу. Он был смущён, поскольку, как верно заметил барон, сам он, Даниэль Бишоп, происходил также из обыкновенной семьи и ни на какой титул рассчитывать не мог ни в ближайшем, ни в отдалённом будущем, чего ужасно стеснялся, постоянно находясь среди отпрысков самых прославленных лондонских семей.       — Я говорю о том, что присваивая себе титул графа и рассуждая о жестокости образованных народов, мистер Ривароль, видимо, сам хотел принадлежать к лучшим из них, — повисла тишина; часть студентов, не успевших покинуть аудиторию, с интересом смотрели на барона, ожидая его ответа.       — Теперь вы лишаете самого себя права претендовать на образованность, — послышались смешки. Даниэль сильно побледнел, все краски вдруг схлынули с его лица. Бишоп так сильно сжал челюсти, что сам ощутил сильную боль в дёснах. На него было страшно смотреть, так он был уязвлён, зол и разочарован.       — Думаю, — наконец сказал он, — что выходец из Италии должен бы прежде всего стыдиться своего прошлого, — сказал Бишоп, смотря Александру в глаза и давая понять, что речь идёт не об итальянце, когда-то незаслуженно присвоившем себе титул графа, — а не стыдить других за то, что было сделано или не сделано. А по поводу ереси… Да, в Англии тоже было пролито достаточно крови, однако она не была центром расправы над еретиками. К тому же тёмные времена прошли, барон.       — Тёмные времена. Разве они кончились? Вы представили племя Дагонов, как варваров, которые собственноручно отдают царю морей девушек и юношей. Известно ли вам, мистер Бишоп, что делают они это во время посева и в сезон сбора урожая? Всего восемь человек в год умирают для того, чтобы царь морей подарил им дождь и их посевы взошли. В то время как церковь уничтожила за год около тысячи людей в угоду собственной паранойи о якобы ереси.       — Как я уже сказал, — ответил Даниэль, ощущая гнев. — Инквизиция — это наша история. Не только Англии, но и всей Европы. Да, это кровопролитная история, однако посмотрите на нас сейчас. Церковь поощряет научные открытия, не препятствует изучению человека человеком, в то время как туземцы продолжают своё существование по варварским законам прошлого. Племя Дагонов не является примером истинной жестокости. Известны и другие культы, где принято съедать своих же собратьев, убивать младенцев, подвергать пыткам, изощрённо калечить. Возможно, только возможно, наше начало имело один исток, но всё-таки, пойдя по пути милосердия, мы сделали верный шаг.       Всё это время Александр улыбался. Он не был разочарован ответом Даниэля и находил его злость забавной.       — Если вопросов нет, все свободны, — сказал Бишоп оставшимся в аудитории. Студенты подхватили книги, перья и нестройной толпой двинулись к выходу. Александр, напротив, спустился вниз.       — Ваша лекция была чрезвычайно интересной, — сказал Александр, подходя к Даниэлю. Тот сдержано улыбнулся, но ничего не ответил. — Простите, что я так грубо вмешался в учебный процесс.       — Ничего, приятно, когда лекцию слушает хоть кто-то, пусть это даже и не студент.       — Вы ещё слишком молоды, чтобы так говорить, — сказал барон. Даниэля задела эта фраза. Барон так говорил, словно Бишоп был каким-то неразумным птенцом, который пытался выглядеть значительнее, чем он был на самом деле.       — Вы сами довольно молоды, барон, — сказал Бишоп, бесстрастно улыбаясь. Он вдруг ощутил острое желание безвкусно отправить этого наглого незнакомца по известному лондонским рабочим адресу. Какого чёрта он явился и теперь стоит и сверлит его своим странным взглядом. Чего он хочет? Словно услышав вопрошание Даниэля, барон Бренненбургский коротко улыбнулся и сказал:       — Простите мне мою невежливость и невежественность, но я человек нездешний. И хотя я много путешествовал, а может как раз из-за этого, иногда я могу быть излишне эксцентричен, бывает до такой степени, что невольно обижаю тех, кто мне нравится.       — Это бывает, — сказал Бишоп. Каждое слово барона казалось ложью, каждая ужимка — издевательством. К чему эта показная доброжелательность? Даниэль смотрел на барона и не понимал, что с этим человеком не так. Почему он вызывал столько неясных отрицательных эмоций и вместе с тем притягивал взгляд Бишопа к себе, словно каким-то неведомым способом заставлял испытывать заинтересованность. А что с лицом барона? Почему при всей красоте и моложавости иногда казалось, что Александр Бренненбургский — старик? И разве бывают столь белоснежные волосы? Они же седые. Даниэль посмотрел на длинные пряди, спускающиеся по красному сюртуку. «Всё-таки бархат, — отметил про себя Бишоп. — Павлин заграничный».       — Я нечасто бываю в Лондоне, фактически это моё четвёртое посещение этой во всех отношениях великолепной страны, но каждый раз я давал приёмы. Я хотел познакомиться с местной знатью поближе. Мне интересны местные традиции и обычаи. Правда, оказалось, аристократы здесь столь же скучны и праздны, что и у меня на родине, — Даниэль слушал, не понимая, к чему идёт разговор. — Представьте себе, они и сами зачастую не знают своей собственной страны.       — Вы хотите, чтобы я провёл лекцию среди ваших новых знакомых? — спросил Бишоп, не слишком обрадованный собственным предположением.       — Ну что вы. Мне было бы достаточно, если бы вы были моим гостем.       — Обычно я отказываюсь от подобных увеселений, — сдержано ответил Даниэль, избегая смотреть на барона.       — Сделайте мне одолжение, — попросил Александр. — Возможно, вы найдёте общество, которое соберётся у меня, интересным.       — Вы только что его раскритиковали, барон. От чего же я должен найти его интересным? — спросил Бишоп, не стараясь замаскировать раздражение.       — Уверяю вас, — сказал барон самоуверенным тоном, таким, какой рассердил Бишопа ещё больше. Он наконец посмотрел на Александра, собираясь ответить что-то неприятное и даже грубое, но не сказал ничего. Заворожённый холодной уверенностью Александра, Даниэль смотрел в его глаза, ощущая себя загнанным зверьком перед удавом, пищей, которой быть почему-то и страшно, и приятно, — вам понравится.       — Хорошо, — наконец сказал Даниэль, справившись с собой. — Я приду.       — Буду признателен, — любезно ответил барон, превращаясь в равнодушно-вежливого джентльмена. Александр молча положил на стол конверт и, не прощаясь, вышел из аудитории. Даниэль, смотревший ему вслед, осел на стул, ощущая невыносимую усталость. Разговор с бароном отнял все силы.