Милосердие

      Время неспешно двигалось к вечеру. Даниэль провёл ещё две лекции, на которые было отведено в общей сложности четыре академических часа. Время после лекций Бишоп никак не распланировал, предполагая, что, возможно, зайдёт к профессору Герберту и обсудит с ним проведённые Даниэлем лекции и, вероятно, они даже поговорят о незнакомце, посетившем лекцию Бишопа, и приглашении, оставленном в конверте. К тому же нужно было обсудить необходимые материалы, которые не помешало бы отложить для археологической поездки. Определённо, «Исследование земной поверхности» Томаса Вильмана, где исследователь описал геологические особенности структуры поверхностей, присущих песчаным и каменистым пустыням, стоило взять с собой, и, возможно, они могли бы помочь их группе в раскопках. Пока не существовало метода, применяемого при раскопках в зависимости от геологической специфики исследуемого места и его климатических особенностей. Зато обобщённая методика «Сохраняй всё найденное», описанная Антуаном Ферди, была не цельной и имела такой пробел, как «техника исполнения». Раздел книги, посвящённой ей, носил лишь рекомендательный характер и содержал ряд толковых, но неважно описанных приёмов. Одним из таких была необходимость деления территории, где предполагалось производить раскопки, на квадраты. К координатам каждого квадрата привязывалось место любой находки. Учитывая то, что причинами почти каждой такой раскопки было вовсе не исследование, а грабёж и продажа найденных ценностей, никаких координат никто не записывал, как, впрочем, и сами находки. Будь они отражены в журнале, то их необходимо было бы представить сообществу физически, а если такую исследовательскую экспансию предпринял и оплатил некий благородный господин, то какой голос в этом путешествии мог иметь учёный-археолог? Ему оставалось довольствоваться лишь найденной глиняной утварью. Университеты редко становились тем бездонным кошельком, который мог оплатить подобную поездку, поэтому, хотя находок было и много, не все из них доходили до музеев. Британский музей обладал огромным количеством великолепных предметов, благодаря Георгу II, который создал его и передал на хранение коллекцию, завещанную ему Гансом Слоаном. Так же музею были переданы библиотека Коттона и библиотека Харлея. Но в целом, пополнялся он неважно. Профессор Герберт возлагал большие надежды на поездку в Алжир. В кои-то веки его руки не были ничем связаны, разве что придётся делиться с французами. Бишоп в свою очередь надеялся прославиться. Ему предстоящее путешествие казалось подарком судьбы, который он никак не мог пропустить мимо.       Пролистав новейший Атлас Гюстава Дюмуарье, Бишоп достал письмо барона и ещё раз его прочёл. Оно носило учтивый характер, такое письмо могло быть адресовано любому знакомому, которого желаешь пригласить в гости из вежливости. Не настаивай на встрече барон лично, Даниэль не стал и раздумывать о том, стоит ли идти. Однако слова барона о важности посещения его вечера настойчивым гулом раздавались в голове Бишопа. Он никак не мог отойти от гипнотизирующего воздействия, которое оказал на него Александр. Было в бароне что-то отталкивающее и вместе с тем уверенность, которую он излучал, располагала к себе. Даниэль испытывал слабость перед столь волевыми людьми. Всему виной был его отец, который, безусловно, был сильной личностью, при этом Даниэля не ставил ни в грош. И хотя разница между человеком с характером и тираном, который повсеместно проявляет свои деспотичные качества, бесспорна, Даниэль робел перед каждым, кто хоть сколь-нибудь был похож на Чарльза Бишопа. Он при всём своём желании не смог бы отказать Александру, слишком тот был самоуверен и слишком очевидна в его глазах была насмешка. За один благосклонный взгляд и одобрение на лице кого-то столь безусловно влиятельного, вызывающего восхищение, Даниэль продал бы душу. Эта робость и поклонение перед авторитетами была мелочной и унизительной. Даниэль понимал это и стыдился подобных эмоций и чувств, поэтому он постарался окружить себя людьми совсем иного свойства, они или были добры, или столь увлечены наукой, что, как правило, их вовсе не интересовали такие малозначительные вещи, как эмоции, взаимоотношения и социальные статусы.       И вот теперь перед Даниэлем лежал конверт с приглашением, которое приведёт его прямо в пасть к тому, кто без всякого сомнения уничтожит Даниэля, даже если у него и нет такого намерения. Нужно иметь столько силы, чтобы не оказаться очарованным, нужно быть слепым и глухим, чтобы не согласиться. Бишоп сжал письмо в своих руках и обнаружил, что всё то время, пока он раздумывал над приглашением, он невольно мусолил пергамент в руке. Теперь письмо не выглядело столь безобразно дорогим и внушительным. Цветное тиснение герба барона Бренненбургского было смято в нескольких местах. Бишоп, как смог, расправил письмо и убрал в карман жюстокора.* Сложив все свои пергаменты в ящик стола и закрыв его, Даниэль с тоской посмотрел в окно; начало марта было холодным. С неба то и дело падали ледяные капли, размывающие и без того плохую дорогу. В это время обычно можно было себе позволить расправить плечи и прогуливающейся походкой неспешно следовать до Уэтфилд стрит, встречая благосклонные взгляды милых барышень из пансиона мисс Филч, а не кутаться в не слишком длинный ворот жюстокора и пытаться избежать пятен на кюлотах, ** чья чистка ему обходилась недопустимо дорого. И он опять не надел гетр, что ж, вечер в попытке избежать грязи на единственных приличных штанах — это как раз в стиле Даниэля Бишопа. Тем более, что вечером они ему понадобятся на приёме у барона.       Бишоп навестил профессора Герберта в его кабинете — заваленной свитками комнате, где нельзя было отыскать места даже для того, чтобы поставить чашку с чаем, около пяти вечера. Профессор Янкун, этот извечный фанатик собственной работы, склонился над очередным пергаментом. Он сидел на самом краю стула, даже не замечая, что ему неудобно. В обществе уважаемых учёных его воспринимали, как сумасшедшего, впрочем, отдавая ему должное. Хотя профессора Янкуна мало интересовало это самое общество. Он мог одинаково нагрубить и студенту, который, по его мнению, не представляет из себя ровным счётом ничего, наплевав на то, что статус ученика мог быть значительно выше, чем у самого Янкуна, и такому же учёному мужу, как он сам, уже успевшему завоевать себе имя и считавшемуся непререкаемым авторитетом среди коллег. Для Герберта авторитетов не существовало, как не существовало полутонов и этикета. Это в Герберте Даниэлю очень нравилось. Он сам хотел бы стать менее зависимым от светского мнения, от того, что о нём говорят и думают, но все попытки стать более толстокожим, как правило, проваливались, не без помощи самого Янкуна, который в своей язвительности и чрезмерной критичности часто больно бил Бишопа по его самолюбию.       — Профессор Герберт, — позвал Даниэль, привлекая Янкуна к своей персоне.       — А, это вы, Бишоп. Заходите, не стойте столбом. Я как раз занят отбором литературы, — ответил Герберт, всего на мгновение взглянув на молодого человека. — Не откажите старику, сделайте чая и себе тоже, если хотите.       Даниэль коротко кивнул и огляделся, выискивая среди завалов книг и листов пергамента бульотку.*** Та обнаружилась на подоконнике. Сиротливо простиралась за двумя томами де Монтескьё. Бишоп, удивлённый находкой, взял в руки один из томов.       — Не знал, что вы читаете что-то подобное, — сказал Даниэль, раскрывая том на середине. С французским у него ладилось плохо, худо-бедно читать и понимать смысл он был в состоянии, хотя и было это похоже на мучение, а не на удовольствие, коим любили прихвастнуть в обществе молодые люди, дескать только вчера держал в руках томик стихов Вольтера и наслаждался аллегорическими образами, стилем героической эпопеи и сентиментальностью поэта. «Что за жестокое время трагедий нам выпало? — восклицает такой знаток. — Когда мы вынуждены черпать лучшее в нас из прошлого. Неужели время героев прошло?» Или что-то в этом роде: «Александрийский стиль? Бросьте, разве есть в нём что-то хорошее? Сами французы, склонные обыкновенно извращать всё, что им попадётся под руку, считают, что в нём нарушена цезура. Подлинный героический стиль — это античный героический гекзаметр». В таком духе происходили почти все светские беседы. Каждый павлин, жаждущий внимания едва ли меньше, чем дама, считал своим долгом не только обсудить поэзию, в которой ровным счётом не понимал ничего, но и прочесть собственное бумагомарание и, конечно, получить свою долю оваций. Даниэль ненавидел их той лютой ненавистью, которой могут ненавидеть лишь живущие у жестокого хозяина сироты работного дома.       — Де Монтескьё, — сказал Герберт, взглянув на том в руках Даниэля. — Недурно писал, хотя казуистики многовато. Бросьте вы это, Бишоп. Философия, она всегда изворотлива, а более изворотлива та, чей обладатель больший проныра и плут. Ничего толкового вы в ней не найдёте.       — Философия — мать наук, профессор. И мне странно от вас слышать такое.       — Вы от меня ещё и не такое услышите. Главное удобство в философии то, что она безгранична и многогранна и обсуждать её можно бесконечно. А вывод — он всегда один.       — И какой же? — спросил Даниэль, заглядывая внутрь пустой бульотки. Наполнить её можно было из железной бочки, которую периодически наполняли водой. Водопровод всё ещё был роскошью, хотя руководство музея обещало провести его. Бочка стояла в углу комнаты, сразу за резным стеллажом с книгами. Даниэль подошёл к ней и выкрутил небольшой кран, тут же из него полилась тонкая струйка воды.       — Мы с вами ничего не знаем о мире, в котором живём.       — Вы не согласны с этим? — спросил Даниэль, разгребая часть стола от бумаг и устанавливая на него горелку. Герберт поджал губы, но ничего не сказал по поводу кощунственного обращения с его бумагами.       — Я не настолько самоуверен, чтобы утверждать, что мы вообще когда-нибудь будем знать о нём хоть что-то, но мы хотя бы пытаемся. А что делают они? Лишь сокрушаются об этом. Спирт и спички были где-то в архиве, — Янкун махнул рукой на дверь позади себя. Архив, как гордо его именовал Герберт, был небольшой комнатой, где стояли невзрачные дешёвые стеллажи с картами и прочими свитками, имеющими цилиндрическую форму. Хранились они здесь по прихоти Герберта, хотя должны были быть описаны и переданы в официальный архив Британского музея. Но Янкун каждый раз ворчал, когда вдруг держатель архива мистер Бабкок ненавязчиво напоминал о том, что неплохо бы вернуть взятое на его законное место. Связываться всерьёз с Янкуном никто бы не посмел, он мог быть удивительно отталкивающим, когда начинал брюзжать, совсем как старик, хотя едва пересёк средний возраст.       Спички и спиртовка обнаружились у кресла, видимо, здесь вечерами Герберт и коротал своё время. Даниэль залил спиртовку и чуть не обжог пальцы, пока зажигал её. Фосфорные спички были довольно опасны: помимо того, что они могли воспламеняться практически от любого трения, всегда существовала вероятность опалить себе что-то, так как пламя было нестабильно. Поставив бульотку на спиртовку, Даниэль отыскал чайничек и засыпал в него чая ровно на две порции. Всё это время Герберт молчал, только его губы шевелились, выдавая сильную заинтересованность в прочитанном. Бишоп уселся в кресло, подтянув себе рукописи профессора.       — Вы написали матери об отъезде? — спросил наконец Герберт. Бишоп поморщился как от зубной боли.       — Нет, сэр, я не счёл нужным.       — Напрасно, Бишоп. Алжир не то место, куда отправляясь, обязательно надеешься вернуться. Французы, конечно, считают его своей колонией, однако арабы с этим не согласны.       — Намекаете, что мы можем не вернуться?       — Я говорю об этом со всей прямотой. Ваша мать — ваш единственный живой родственник. Семейные связи, конечно, глупость и обременять себя ими значит уничтожить всякое подобие собственной жизни, однако если так вышло, что у вас есть человек, которому вы небезразличны, ваш долг сообщить ему о том, что вы можете не вернуться.       — У вас весьма необычное понятие о том, что хорошо для матери, — усмехнулся Даниэль.       — Это вы сейчас так думаете. Поверьте, нет ничего хуже незнания. Со временем это незнание станет особенно навязчивым.       — Вы жалеете о ком-то? — спросил Даниэль осторожно. Он неосознанно положил руку в карман и сжал письмо Александра. Герберт не ответил, он зорко посмотрел на Бишопа, подметив его рассеянный взгляд.       — До меня дошли слухи, что к вам на занятия сегодня пришла особа.       — Так и есть, — ответил Даниэль. — Я как раз хотел обсудить его с вами.       — И кто же это?       — Барон Александр Бренненбургский. Вы знаете такого? Он, кажется, из Пруссии.       — Из Пруссии, — кивнул профессор Янкун.       — Значит он ваш земляк, — сказал Даниэль чуть восторженно.       — Выслушайте меня, Бишоп, — сказал вдруг Герберт серьёзно. — Не связывайтесь с Александром. Чем бы он не увещевал свои речи, что бы не предлагал, не связывайтесь.       — Но почему? — спросил обескураженный Даниэль, резко вырывая руку из кармана жюстокора, словно письмо обожгло его. На самом деле от слов профессора веяло приказом, и поэтому прикосновение пальцев к письму от Александра показалось чем-то запретным.       — Он не тот, за кого себя выдаёт. Этот человек сладок на речи, но на деле он чудовище, каких ещё земля не носила.       — Вы с ним знакомы? — спросил Даниэль заинтересованно.       — Не совсем, но могу вам точно сказать: знакомство с этим человеком ни к чему хорошему не приведёт, — Даниэль хотел рассказать о письме. Он уже почти открыл рот, чтобы сообщить о нём, но что-то остановило его. Должно быть, это были слова барона, сказанные почти интимно: «Вы не пожалеете». Почти обещание чего-то запретного и вместе с тем прекрасного. Бишоп только кивнул Герберту.       — Я думал о том, чтобы взять с собой «Исследование земной поверхности» Томаса Вильмана, — сказал Бишоп, меняя тему разговора.       — Надеетесь найти там что-то полезное? — спросил Герберт, усмехаясь.       — Всегда можно найти что-то полезное, — усмехаясь, ответил Даниэль, возвращая профессору Янкуну его же фразу.

* * *

      До своей небольшой комнаты на Уитфилд стрит Бишоп дошёл почти без переключений, не считая того, что кэб, поворачивая на Кингсвэй, окатил его из лужи. Даниэль проклинал и погоду, и себя за недальновидность и не надетые гетры. Дом на Уитфилд содержала вдова Смит. Это была рослая, тяжёлая женщина с пышной грудью и добрым лицом. Она всё ещё лелеяла надежду выйти замуж второй раз и не содержать «этот проклятый дом, который рушится день ото дня». Дом девятнадцать и правда был довольно стар, по стене его давно шла трещина и отнюдь не косметическая. Точно такая же была внутри комнаты Бишопа. Даниэль с трудом открыл тяжёлую дверь и вошёл внутрь, ощущая дрожь по всему телу.       — Мистер Бишоп! — всплеснула руками хозяйка. — Вы же весь продрогли.       — Погода ни к чёрту, — отозвался Даниэль.       — Как ваша первая лекция? — спросила миссис Смит, улыбаясь.       — Миссис Смит, я уже имел опыт преподавания, — раздражённо ответил Даниэль. — Это не моя первая лекция.       — Ну, не сердитесь. Я знаю, как молодым людям тяжело признаваться в том, что они волнуются, — заговорщически сказала женщина и подмигнула. Даниэль возвёл глаза к потолку. Эта женщина с первых дней вела себя с ним, как с ребёнком. Это было унизительно, но отчасти радовало, потому что другим его однокурсникам не повезло больше, чем ему. Чаще всего держатели комнат были невыносимы. Они заранее требовали плату, ограничивали круг тех, кого можно было приглашать к себе (в большей степени это касалось молодых леди, которым запрещалось приводить мужчин любого возраста и статуса), довольно часто вводили комендантский час, могли без предупреждения повысить ренту, в общем, сделать всё, чтобы испортить жизнь арендатора. А Даниэлю досталась всего лишь сердобольная женщина, испытывавшая к нему симпатию. Иногда стоило быть более терпеливым к чужим причудам. Правда, именно сегодня Бишоп не был настроен снисходительно, слишком уж он был взволнован и раздосадован. Жюстокор был весь в пятнах, кюлоты, скрытые сюртуком, пострадали меньше. Зато чулки, ещё утром сверкающие белизной, были заляпаны грязью. «Идиот, — с тоской подумал Даниэль, — чего проще было надеть гетры или сапоги. Нет, нужно было надеть эту французскую дрянь, по ошибке называемую обовью». Бишоп с ненавистью стянул с себя модные туфли, за которые отдал целое состояние и сел на кровать, снимая жабо и расстёгивая рубашку. В дверь застучали, тут же послышался голос миссис Смит:       — Мистер Бишоп, я вам чай принесла.       — Я не просил чая, — капризно отозвался Даниэль.       — Простынете ведь. Комнаты холодные, сегодня топили только на кухне, — Бишоп молчал, не зная, что ответить. — Как вам не стыдно держать женщину старше вас в два раза за закрытой дверью.       Даниэль сдался, подошёл к двери и, открыв простую защёлку, впустил женщину внутрь. Та поставила на стол чайник с чаем и чашку. Всплеснула руками, увидев жюстокор, валявшийся на постели.       — Как вы не аккуратны, мистер Бишоп, — она взяла предмет туалета и пару раз его встряхнула. — Вам же ещё идти в нём завтра, — Даниэл кивнул, мол, да, идти и что? Хуже, чем есть, всё равно не будет. Когда миссис Смит встряхнула сюртук ещё раз, из его кармана выпало письмо. Женщина уже наклонилась, чтобы поднять его, но Даниэль опередил её, смяв вожделенное письмо в своей руке. Вдова окинула подозрительным взглядом молодого человека, но ничего не сказала, а только улыбнулась, видимо решив, что письмо от молодой леди.       — Я прошу вас, — уставшим голосом сказал Даниэль. — Дайте мне отдохнуть и собраться. Сегодня вечером мне предстоит поездка в гости.       — Конечно-конечно, — ответила миссис, вешая жюстокор на спинку стула. На её лице играла та самая заговорщическая улыбка, которая обещала, что к моменту, когда Даниэль соберётся уходить, о его тайном свидании будут знать все постояльцы. Что поделаешь, соседями Даниэля были отнюдь не молодые люди, как он сам, и в большинстве своём жили они сплетнями.       Когда дверь за женщиной закрылась, Даниэль запер замок. Бишоп распахнул небольшой шкаф и достал единственный фрак, купленный ему когда-то матерью. Простой, чёрный, без излишеств, он, должно быть, не выглядел модно, но вполне прилично. К тому же Даниэлю он невероятно шёл. Надевать его удавалось нечасто. Даниэля не особо жаловали в домах, подобных тому, который он собирался навестить сегодня. Титул всё-таки играл значительную роль в жизни англичан. Его сверстники, пусть менее удачливые в учёбе, но обладающие хотя бы статусом баронета, или будь они хоть третьими или четвёртыми детьми, носившими титул виконта, принимались обществом тепло. Их рассказы о раскопках, реликвиях, культах принимались как нечто свежее и удивительное, знати нравилось что-то такое занимательное и далёкое от их жизни. Другое дело, когда всё то же самое рассказывал Даниэль: на него смотрели, как на чудака, неизвестно зачем выползшего из своей дыры и теперь пытающегося завоевать расположение. Именно так его воспринимали — как дурака, желающего сыскать себе внимание достойных.       Выпив чашку чая и облачившись во фрак, надев при этом английские сапоги, а не «французскую дрянь», Даниэль взял перчатки и спустился по лестнице вниз.       — Во сколько вернётесь, мистер Бишоп? — спросила хозяйка, улыбаясь.       — Ложитесь спать, миссис Смит, — незло отозвался Бишоп и вышел за дверь.       — Вы поглядите, какой франт, — сказала вдова, выглядывая на улицу и смотря, как Даниэль ловил кэб.       До дома Александра Даниэль добрался быстро, не пожалев денег на кэб. Хотя подобная роскошь ощутима била по его кошельку. На четыре пенса можно было купить килограмм говядины, впрочем, с более чем скромными запросами Даниэля на них можно было прожить две недели. Но мысль о том, как он сквозь дождь и бурю пойдёт пешком до дома барона, а потом предстанет перед ним и его гостями словно помоечная крыса — весь забрызганный дорожной грязью, мокрый и совершенно неподходящий для того, чтобы присутствовать на подобном вечере… Эта мысль стыдила Даниэля даже за саму возможность такого предположения.       Кэб остановился в Мэйфейр — это был относительно новый район, уже недурственно застроенный Вестминстерами и имеющий привилегированный статус. Позволить себе жить в подобном районе могла лишь аристократия. К слову, не всякая, а лишь безобразно богатая родовитая знать, к коей, видимо, относился и барон Бренненбургский. По крайней мере, его финансовая часть.       Поместье, снятое бароном на время пребывания в Лондоне, было выполнено в лучших традициях барокко: изогнутые линии, резные колонны, бесчисленное количество каминных труб, половина из которых была муляжами, второй этаж был украшен балконами с невысокими белыми оградами, лепнина, изображающая головы греческих героев эпоса. Само поместье светилось от бесчисленного числа свечей, зажжённых в паникадилах и канделябрах. Слышались смех, живая музыка и разговоры. Даниэль, заворожённый этими звуками, стоял некоторое время, не решаясь войти внутрь. Ему приходилось выходить в так называемый полусвет, но на вечере такого масштаба он ещё никогда не был. Оставалось гадать, почему кто-то, столь далёкий от Даниэля, имеющий всё: и положение, и деньги, и безупречную внешность, и ум, и чувство юмора, обратил внимание на Бишопа? Чем он выделялся среди остальных? Неужели его лекция, прочитанная из рук вон плохо, его слабые попытки защититься и вступить в спор с бароном, заинтересовали последнего? И Даниэль мог бы надеется на дружбу?       Бишоп специально приехал чуть позже, не желая быть представленным обществу по имени. Так у него оставалась иллюзия того, что кто-то сможет увидеть в нём равного. Его пустили внутрь, как только он показал довольно истрёпанное письмо. Даниэль был уверен, что слуги-то в нём узнают «своего» и отнесутся к нему с пренебрежением, однако камердинер не выказал ему ни тени пренебрежения.       Зал был полон людей, все о чём-то переговаривались, шептались. Хорошенькие молоденькие девушки весело смеялись и танцевали с кавалерами и друг с другом. Бишоп невольно улыбнулся, смотря на них, при этом понимая, что вряд ли сам отважится пригласить из них хоть кого-нибудь.       — Я уже было подумал, что вы проигнорируете мою просьбу, — бархатный голос барона заставил по спине Бишопа бежать мурашки. Даниэль повернулся к обладателю голоса и замер. Павлин, как окрестил Александра утром Бишоп, был одет в длинный парчовый балахон, по горловине и на манжетах рукавов расшитый камнями. Под этим странным восточным «халатом» был вполне европейский сюртук, выполненный из жаккардовой ткани, чей рисунок и цвет повторял тот, что был на балахоне. Больше всего Даниэля удивило то, что кюлот на бароне не оказалось, вместо этого на нём были длинные тёмные штаны, которые обыкновенно носили только простолюдины.       — Простите за опоздание, — наконец сказал Даниэль, отрывая взгляд от штанов и смотря на Александра, а потом на его неожиданно совершенно нагую шею. Никакого шёлкового платка на бароне не было, как и воротничка, на который принято было его повязывать. Бишоп немного стыдливо отвёл взгляд и ощутил, как у него начали запотевать руки.       — Вы хорошо себя чувствуете? — спросил Александр, подходя ближе и пытаясь заглянуть Даниэлю в глаза. Тот так резко отпрянул от него, что если бы барон не схватил его за руку чуть выше локтя, то Бишоп непременно бы упал, растянувшись на полу в самой непривлекательной позе. — Осторожнее, пол начищен был только сегодня, и он довольно скользкий.       — Спасибо, — неловко поблагодарил Бишоп. — Кажется, недостатка в гостях у вас нет.       — Большинство этих людей я знаю всего несколько дней и то по именам, — сказал барон, забирая из рук официанта два бокала с шампанским и отдавая один из них Даниэлю.       — Как и меня, — отозвался Бишоп, принимая бокал.       — И всё-таки я с трудом уговорил вас посетить этот вечер, большинство же этих господ радо просто выйти в свет куда-то вечером. У аристократов скучная жизнь, мистер Бишоп, а потому они любят провести вечер за хорошей беседой, игрой или танцами. — Даниэль слушал барона, а сам никак не мог оторвать взгляд от его белоснежной шеи. В конце концов, он поймал насмешливый взгляд барона и отвернулся от него.       — Мой костюм вас смущает? — спросил барон.       — Нет, — тут же отозвался Бишоп. — Просто в Лондоне редко бывает кто-то столь необычно одет.       — Вы предпочитаете классику, — отозвался Александр. — Не только в одежде. Вы закончили учебное учреждение, имеющее программу, выстроенную в лучших английских традициях, вы предпочитаете преподавателей постарше, поскольку они учились ещё в старой школе. Наверняка ваша любовь к археологии — относительно новой науки, связана с вашей страстью к прошлому.       — Это так очевидно? — спросил немного уязвлённый Бишоп.       — Не обижайтесь, Даниэль, — сказал Александр, ловко обходя нормы обращения. — Большинство англичан именно такие.       — А что насчёт вас, барон? Ваши увлечения, надо полагать, имеют налёт эксцентричного новаторства? — Александр улыбнулся.       — Вы сейчас иронизируете, а между тем, попали в самую точку. Но зачастую я о своих увлечениях предпочитаю молчать, поскольку в обществе их могут счесть неприемлемыми, — Даниэль подавился шампанским и недоверчиво уставился на барона.       — Тогда зачем вы мне говорите об этом?       — Раскопки, Даниэль, — это акт осквернения. Церковь выступает категорически против подобных действий. Будь это даже могила язычника. Как бы вы не старались, вы не сможете сохранить в себе приверженность своим старым убеждениям.       — Я постараюсь, — ответил Даниэль, ощущая неприязнь и неприятное волнение, вызванное словами барона.       — Ах, вот и вы, барон, — круглощёкий, с пышным париком, чьи локоны достигали плеч, к Даниэлю и Александру подошёл профессор Кит. Бишоп, на мгновение не признавший профессора, растерялся, а потом, когда под слоем белого грима и безвкусного парика, узнал Луиса Кита — известного критикана французской моды, по совместительству страшного гуляку, проводящего свои свободные часы в кабаках, потерял дар речи. Профессор Кит вовсе не был смущён или удивлён, когда увидел Бишопа. — Даниэль, вы тоже здесь. Какая отличная идея, собрать нас всех здесь, барон, — обратился он к Александру, тот сдержанно улыбнулся. — Жаль, что Герберт упрям, как индюк. Ну ничего, я ему расскажу, что он пропустил, уподобившись монаху и закрывшись в своей келье, — сказал Кит и весело рассмеялся.       — Рад, что вечер вам по душе, — Луис взял себе такой же бокал, какие были у барона и Даниэля.       — Чудесный вечер. А какие дамы!       — Если позволите, я бы мог вам дать совет относительно новых знакомств, — предложил Александр. Бишоп почувствовал, что происходит что-то нехорошее или неправильное. В любом случае, он ощущал себя как никогда лишним.       — О, конечно, я с радостью приму его.       — Баронесса Брикман обожает украшения Эллинской эпохи. Думаю, рассказ о вашей коллекции её заинтересует, — сказал Бренненбургский, прекрасно видя, сколь нервозно чувствует себя Бишоп.       — Тогда я должен развлечь баронессу, — добродушно ответил Кит. — С вашего позволения.       — Конечно, — коротко улыбнулся Александр, пропуская Луиса и загораживая вид Бишопу своей фигурой. Даниэль уставился на Александра, не пытаясь спрятать своего отвращения.       — Вот зачем вы нас собрали — дать совет, а что взамен?       — О чём вы? — безупречно ответил Александр.       — Все знают, что Луис Кит падок до украшений, но его коллекция носит отнюдь не собирательный характер.       — Впервые слышу, — сказал барон. — Мне он сказал, что его коллекция великолепна и он непременно хочет показать её. А поскольку я, признаться, не слишком интересуюсь такими вещами, я счёл необходимым и вежливым посоветовать ему более благодарного слушателя, — Бишоп ему не поверил, однако уличить барона было и правда не в чем. Да и зачем? Фактически Александр был всего лишь посредником, если он не получал никакой прибыли… «Какая прибыль, Даниэль, — подумал Бишоп, — он снял почти замок в самом богатом районе Лондона лишь затем, чтобы развлечь незнакомых ему аристократов и пустить пыль в глаза».       — Значит, вы просто помогли ему.       — Найти слушателя. Я был всего лишь вежлив.       — А что до меня? Какую форму вежливости вы оказываете мне?       — Ну, тут всё намного проще, Даниэль, — сказал Александр, — я стою рядом с вами.       — Я не нуждаюсь в протекции или дешёвой рекламе, **** — раздражённо ответил Бишоп.       — Нуждаетесь и сегодня на лекции вы это сказали мне прямым текстом.       — Не помню, чтобы я…       — Для меня сказанного было достаточно. И реклама с моей стороны, смею вас заверить, самая что ни на есть дорогая. Поэтому не стоит от неё отказываться.       — Я понял, вы не привыкли, чтобы вам отказывали.       — Именно, обычно это чревато последствиями, — возможно это должно было испугать Даниэля, но он только открыто и весело рассмеялся.       — Признаться, меня впервые принуждают к дружбе, тем более угрозами, — сказал он, отсмеявшись. — Вы очень странный человек, барон. — Александр не стал напоминать Даниэлю, что речь шла вовсе не о дружбе, решив, что самообман Бишопа ему даже на руку.       — Рад, что смог вас развлечь.       — Вы не танцуете? — спросил Даниэль рассеянно. Он уже некоторое время наблюдал за парами, во второй раз танцующими контрданс.*****       — Хотите пригласить? — насмешливо предположил Александр. Бишоп недоверчиво посмотрел на барона.       — Почему каждые ваши слова приводят в замешательство?       — Это всё влияние здешнего общества. Оно столь надменно и чванливо, что хочется немного расшевелить его, — Бишоп мог бы поспорить, кто на самом деле был чрезмерно горд. Очевидно, Александр осознавал, какое впечатление производит и бессовестно пользовался этим, притворяясь несведущим.       — Англичане сдержаны, не более того. Хотите общество более оживлённое — съездите во Францию, впрочем, оно вас разочарует своей жеманностью.       — Вы откровенно не любите французов, Даниэль, а между тем едете в экспедицию, которую они оплачивают, — Бишоп на мгновение устыдился своей неприязни, но тут же удивлённо посмотрел на Александра, поняв, что тот знает слишком много.       — Я не говорил вам об экспедиции.       — Мистер Кит меня любезно просветил.       — Что ж, мистеру Киту нужно держать язык за зубами, — ответил Даниэль. — И да, я не в восторге от происходящего, но что поделаешь, Алжир — их территория, и они вкладываются в раскопки значительно больше, чем мы на своих территориях. Я бы с удовольствием съездил в Индию, но пока это невозможно.       — Так неприязнь связана с тем, что ваши коллеги более удачливы, чем вы?       — Когда вы так говорите, это звучит не слишком приятно.       — Возможно, вас мало это утешит, но я думаю, что поездка в Алжир будет куда интереснее, чем в Индию, — сказал Александр, внимательно смотря на Даниэля.       — Вы правы, мало.       — И всё-таки, если вы хотите проникнуть в сосредоточие языческих культов, — сказал барон, особенно выделяя слово «культы», — то нет места лучше, чем Алжир. Индия сумела сохранить и, как вы сегодня утром сказали, «обелить» своих божеств, но в Алжире есть забытые верования, и они намного увлекательнее племени Дагонов.       — Вы тоже интересуетесь архаикой?       — Я был в некоторых деревнях Алжира очень давно, местные жители могут поведать много интересного. Думаю, они сами в некоторой степени являются «ископаемыми».       — Зачем вы на самом деле пригласили меня и мистера Кита? — спросил Бишоп.       — Я же сказал: я люблю новые знакомства.       — И любите архаику.       — И её тоже.       — Профессор Янкун не советовал мне водить с вами знакомства, — признался Даниэль.       — Профессор Янкун, видимо, предпочитает вообще не водить никаких знакомств. По крайней мере, его ответ, который он мне прислал на приглашение, производил именно такое впечатление.       — Вы и правда его пригласили? — удивился Даниэль.       — Насколько мне известно, он один из самых именитых археологов Англии, если не самый. К тому же он — уроженец Пруссии. Разве я мог это проигнорировать? — Бишоп почувствовал себя обманутым. Днём он мучил себя размышлениями о том, почему заинтересовал барона, а всё оказалось куда прозаичнее: он был лишь одним из списка. А профессор Герберт, отказавшийся от приглашения, был как раз тем, кого действительно хотели видеть.       — Да, верно, — отозвался Бишоп. — Профессор — интересный собеседник и много знает.       — Вам нужно больше отдыхать, мистер Бишоп. Мысли о чужих успехах не дают вам покоя, а это, в свою очередь, пагубно влияет на успехи собственные.       — Я не завидую профессору Герберту.       — Ему завидует каждый специалист вашего музея. Однако взял на раскопки с собой он именно вас. Советую подумать о том, сколько завистников у вас самого?       — Даже если так, это не слишком обнадёживает.       — Думаю, и профессора Янкуна это также не радует, — Бишоп подумал о том, что никогда не задавался вопросом, как это — быть тем, к кому испытывают зависть, потому что сам он был уверен, что стоит на самом дне социального статуса. Но нет, сейчас между ним и студентами была пропасть.       — Я, конечно, не такой увлечённый коллекционер, как мистер Кит, — сказал барон, — но у меня также есть своя страсть.       — Какая же? — с любопытством спросил Бишоп.       — Я собираю редкие книги, и все они имеют одну общую специфику — оккультизм.       — Что ж, это в вашем духе, — сказал Даниэль, улыбаясь.       — Хотите взглянуть? — предложил барон. Примечания: * Жюстокор (фр. justaucorps — «точно по корпусу») — тип мужского кафтана, появившийся в конце XVII века и сделавшийся в XVIII веке обязательным элементом европейского придворного костюма, наряду с камзолом. ** Кюлоты — укороченные брюки чуть ниже колена. Неотъемлемая часть мужского европейского придворного гардероба конца XVIII века. Длинные брюки или попросту штаны носили только рабочие и простолюдины. И да, наши современные кюлоты являются потомками этих самых брюк. *** Бульотка — небольшой сосуд для подогрева воды, аналог нашему самовару, но не такой продвинутый. Бульотка не могла вскипятить воду, она лишь могла поддерживать определённую температуру, поскольку подогревалась чаще всего спиртовкой, реже жаром углей, которые засыпались в ящичек под сосудом. Иногда бульотка могла иметь внутреннюю трубу без поддувала. В общем, хотите чай, будьте добры приготовить его на печи, а нет, довольствуйтесь тёплым. Наши герои как раз довольствуются тёплым. **** Слово реклама довольно старое. Происходит оно от латинского гесlаmо — громко кричать. Одна из настенных росписей в Помпее расхваливала политического деятеля и призывала людей отдать за него голоса. Вот так звучала торговая реклама в устах глашатаев на улицах античных Афин: Чтоб глаза сияли, чтоб алели щеки, чтоб надолго сохранилась девичья краса, разумная женщина будет покупать косметику по разумным ценам у Экслиптоса. Первое печатное рекламное объявление появилось в Англии во второй половине XV в., а в 1622 г. реклама получила мощный стимул с выходом первой газеты на английском языке Уикли ньюс. В начале XVIII в. в Англии выходит специальное рекламное издание под названием Тэтлер. Один из издателей газеты Эддисон опубликовал следующий совет составителям рекламных текстов: Великое искусство написания рекламного объявления заключается в отыскании правильного подхода, дабы захватить внимание читателей, без чего добрая весть может остаться незамеченной или затеряться среди извещений о банкротстве. О рекламе: http://studbooks.net/796443/marketing/vvedenie ***** Контрданс (франц. contredanse, от англ. country dance, букв.— деревенский, сельский танец) — старинный народный танец английского происхождения, пользовавшийся огромной популярностью в XVIII—начале XIX веков. Насколько я помню, именно его танцевала Лизи Беннет с мистером Дарси в версии 2005 г. с Кирой Найтли. О салонных танцах Англии конца XVIII века: http://pride.rusff.ru/viewtopic.php?id=2