Милосердие

* Бигус — традиционное для украинской, белорусской, польской, латышской, литовской кухни второе блюдо из квашеной капусты и мяса. ** Протазан — колющее древковое холодное оружие, разновидность копья. Имеет длинный, широкий и плоский металлический наконечник, насаженный на длинное (2,5 м и более) древко. *** Moenie dit waag nie! (пер с афр.) —Не смей его трогать!       Даниэль был в смятении после визита, который он нанёс Александру перед самым отъездом. Дело было в компании, которую барон собрал. Она была странной и, по мнению Бишопа, совершенно не подходила для Александра. Никто из присутствующих не был дворянином. Многие явно принадлежали к самым бедным слоям населения, обитателям злачных районов Лондона. Молодые люди, а большинству присутствующих едва ли исполнилось двадцать, вели себя слишком фривольно в копании барона, даже развязно. Но что поразило Даниэля, так это барон, который вновь, словно хамелеон подстроился под общество. Он казался своим среди этого богемного сброда. Александр сидел на низенькой софе и курил длинную трубку кальяна. Когда он только представил Даниэля этому новому обществу, то сообщил ему, что в основной своей массе здесь собрались: художники, музыканты и писатели. Правда, ни один из них не был известен Даниэлю. Когда же Бишоп тихо сообщил об этом барону, тот только рассмеялся и, обратившись к одному из визитёров, спросил:       — Мистер Чемберс, где вы говорили, вас последний раз печатали?       — На заборе, — добродушно рассмеялся Чемберс. — А что, барон, вы не все мои работы на заборе прочли?       — Я был лишён сего удовольствия. Но, видите ли, мой друг хотел бы ознакомиться с некоторыми их ваших работ.       Даниэль, конечно, не хотел, но поправлять барона постеснялся.       — Это можно, — сказал Чемберс, всё ещё улыбаясь. Он достал из своего бездонного халата, который носил как сюртук, скомканные свитки, скрученные в трубку, и передал Даниэлю.       — Что это? — спросил Бишоп, принимая их.       — Моё последнее творение, роман.       — Я вряд ли успею прочесть его, — сказал Даниэль, всё ещё не желая знакомиться с работой Чемберса.       — Тогда выкинете его к чёртовой матери или оставьте себе, — сказал писатель. — Он мне не нужен.       — Но ведь вы можете отправить его в редакцию! — горячо возразил Бишоп.       — Это никогда не напечатают, — уверенно сказал Чемберс, и Бишоп заметил, что в его словах была слышна горечь.       — Прочтите, Даниэль, вам будет полезно, — сказал барон, улыбаясь. — У мистера Чемберса чрезвычайно любопытный взгляд на жизнь.       Бишоп раскрутил трубку и пролистал свитки. Он вчитался в один из них и тут же почувствовал жар, исходящий откуда-то снизу, лицо его покраснело.       — Это… — он задохнулся, пытаясь подобрать слово.       — Это трагедия в шести частях, — сказал Чемберс. — Она о неразделённой любви молодого человека и философии.       — Философии? — Даниэль перевёл недоуменный взгляд на писателя.       — Но я написал нечто намного лучшее, господа, — сказал Чемберс весело.       — И где же это ваше лучшее? — спросил один из гостей. — Неужели опять портите стены? Чемберс, сдаётся мне, скоро вас окрестят вандалом.       — На этот раз всё намного проще, — возразил писатель, — оно здесь, — он ткнул пальцем себе в висок. — Оно лежит прямо здесь. Я только не записал его. Но помню каждую из строк.       — И о чём же ваша новая книга? — с любопытством спросил Александр.       — О, — протянул Чемберс. — Барон, вам понравится. Уверен, вам очень сильно понравится. Главный герой — выходец из французской колонии. Пьер Бернар — сын баронессы и негра, который служил у её мужа. Впоследствии она стала проституткой, что воспитало в Пьере отвращение к женщинам и сексу. Обуреваемый возбуждением и не могущий получить разрядку Пьер Бернар увлёкся поиском Бога и промысла божия. Он хочет понять смысл существования мира и людей. Пьер спрашивает разных людей, ради чего те живут. И каждый ответ разочаровывает его. Ни один из предложенных смыслов, не удовлетворяет его. Он не принимает жизнь ради людей, искусства, науки, даже служения Богу, потому что каждый такой ответ кажется ему пресным. Пока… он не встречает проститута из той же колонии во Франции. Спросив его ради праздного любопытства, Пьер получает такой ответ: молодой человек встаёт на колени и отсасывает ему. Принимает в глотку до самого конца. И тогда Пьер Бернар всё понимает. Он кончает, а потом идёт и вешается.       Некоторое время в комнате стояла тишина. А потом хохот разразился со всех сторон.       — Это всё?       — Я не понял.       — Смысл был в отсосе?       — Боже! — воскликнул театрально мистер Чемберс. — Я искал тебя во всяком, я искал тебя в матери и ребёнке, я искал тебя в стариках, в священниках, в нищих и в богатых, умных и помешанных, гениальных и полных бездарях, но нашёл я тебя, Господи, в шлюхе. В ебании грязного проститута-мужчины. И все те смыслы, которые подарили мне люди, не стоят одного ебливого рта. Так на кой чёрт, Господи, нужен такой мир?       — Так у него крышу снесло от одного оргазма?       — У меня бы тоже снесло, если бы я кончил первый раз в двадцать лет, — заржал кто-то.       Бишоп почувствовал, как к его лицу прилила краска стыда. Александр, тут же заметивший это, едва заметно улыбнулся ему. Для Даниэля это стало последней каплей. Для него, воспитанного матерью-пуританкой, было невыносимо общество столь неприличной компании. Пошлости, о которых говорил так свободно, стыдили его.       — Могу я начать читать прямо сейчас? — спросил он у Чемберса.       — Конечно, — сказал тот весело, отпивая из бокала.       — Тогда простите, я бы хотел отлучиться, — скомкано сказал Бишоп и как-то извинительно кивнул барону.       — И не стесняйтесь утереться этим, когда кончите! — крикнул Чемберс ему вслед, от чего спина Бишопа окаменела. В музыкальной комнате снова послышался смех.       «Неужели барон способен терпеть столь развязное общество?» — лихорадочно соображал Даниэль. Не зная, куда себя деть, он дошёл до малой залы. Это была небольшая комната в синих тонах. Бишоп сел в глубокое кресло и только сейчас почувствовал, как его отпускало скопившееся напряжение. Удобное кресло и мягкий свет, приглушённый тяжёлыми шторами, окончательно успокоили разум Даниэля. Он рассеянно раскрыл рукопись и попытался прочесть первые строки. Листы были исписаны косым плохо читаемым почерком, будто писавший их делал это в полубредовом состоянии. И всё-таки через какое-то время Даниэль смог разобрать кое-что.       Я пытался отыскать книгу, которая бы дала мне все ответы на все вопросы, которая поразила бы меня так же сильно, как когда-то поразила библия. Мне было шесть лет, когда мать стала читать мне Ветхий завет, и я испытал истинное счастье, обнаружив, какое действие она на меня оказывает. Мать ничего никогда не замечала, в приступе религиозного поклонения она сама, кажется, была возбуждена до предела, а я, слушая грязные истории, а иных в этой книге никогда не было, сжимал крепко свои ноги, пытаясь доставить себе и телесное удовольствие тоже. Наконец я понял, как стоит укладывать мой член утром, чтобы на утренних, обеденных и вечерних молитвах и чтениях, я бы мог незаметно сжимать свой пенис меж ног и достигать пика религиозного оргазма. Когда я повзрослел, мои невинные утехи оканчивались вполне очевидным свидетельством — пятном на брюках. Когда мать заметила это, она отлупила меня скалкой, а вечером пришёл отец и высек. На следующий же день я был зачислен в семинарию для мальчиков. Очевидно, родители надеялись, что таким способом они смогут избавить меня от греховных мыслей. Но они и представить не могли, каким раем для меня окажется это место. Не раз и не два моя бедная задница знала розгу, но вместе с этим не раз и не два мой пенис самопроизвольно возбуждался и от розги, и от нравоучительного поучения священнослужителей и учителей. Мысли о Боге давали мне новую радость, а мысль о том, что я буду наказан им за собственных грех, возбуждала меня ещё сильнее…        Даниэль вздрогнул, когда услышал скрип половиц. Это был барон. Он стоял, будто не решаясь войти.       — Я не помешаю? — спросил он.       — Нет, конечно, нет, — обрадовавшись, сказал Бишоп.       — Надеюсь, вы не обиделись на маленькую шутку мистера Чемберса?       — Ничуть, он довольно эксцентричен.       — Как и я.       — Нет, — покачал головой Бишоп. — Совсем не как вы. Боюсь, это общество ещё дальше от меня, чем то, где я имел честь познакомиться с вами.       Барон сел напротив, расстегнул верхнюю пуговицу сюртука и ослабил галстук банта. Даниэль следил за этим с интересом.       — Знаете, Даниэль, для меня общество — редкая возможность. Я лишён этого у себя на родине, поэтому люблю принимать разных людей. В том числе таких, как мистер Чемберс. Они не дают мне заскучать.       — Мне казалось, вам не может быть скучно. Вы столь увлечённо рассказывали о своих исследованиях.       — Да, но я по-прежнему страстен, когда дело касается человеческой натуры. Той её части, что принято называть душой.       — Тогда вам следовало жениться, барон, — сказал Даниэль, едва заметно улыбаясь.       — Думаете, молодая леди развеселила бы меня больше?       — Я в этом уверен.       — Ох, Даниэль, если бы это было так. Мой опыт говорит обратное. Девушки милы, образованы, но не более того. О чём говорить с ними? О чистописании? О вышивке? Меня утомляют такие разговоры.       — А разговоры мистера Чемберса? — спросил Даниэль, смотря прямо на Александра. — Они вас развлекают?       Барон улыбнулся.       — Вам понравилось то, что вы прочли? — спросил Александр, кивая на листки в руках Бишопа.       — Нет. Это пошлое и бульварное чтиво.       — А мне оно показалось любопытным. Я всё-таки советую вам его взять с собой. Мистеру Чемберсу оно ни к чему. Он прав, это никогда не напечатают, по крайней мере, ни при его жизни. А вам будет полезно.       — Вы читали это? — удивился Даниэль.       — Как и многое написанное им. Хоть я и небольшой любитель художественной литературы, вижу, вы возмущены, что я назвал его роман — литературой, так вот. Хоть я и не люблю её, это вещь мне понравилась.       — Чем же?       — Откровенностью. В наше время быть откровенным — большая смелость или глупость. В любом случае, отвечая на ваш вопрос о мистере Чемберсе. Он развлекает меня. Словно бесстыжая курсистка, попавшая в компанию молодого человека. Она может пошло шутить и заигрывать, но когда доходит до дела, обычно она смущена. Будьте уверены, мистер Чемберс невиннее ягнёнка.       — Не знал, что вам доводилось иметь дело с курсистками, — сказал сдержано Даниэль. — Признаться у меня о них иное мнение.       — У вас обо всём самое высокое мнение, — сказал барон таинственным тоном. — Этим вы мне нравитесь, Даниэль.       Они просидели так около часа, пока к ним не ввалилось несколько не совсем трезвых молодых людей. Бишоп, не зная, куда себя деть, вновь хотел сбежать, однако Александр со свойственной ему внимательностью, попросил незваных гостей извинить его. Он сказался больным и сообщил, что он ни в коем случае не собирается заканчивать столь удачное мероприятие, но просит освободить его от обязанностей хозяина и развлекаться самим. Возможно, в обществе более высокородном это было бы истолковано как бестактность, но молодые опьяневшие мужчины приняли предложение барона с восторгом. Они тут же ушли в музыкальную комнату, любезно освободив от своей компании не только Александра, но и Даниэля. Стоит ли говорить, что последний был чрезвычайно этому рад.

* * *

      До своего отъезда Даниэль решил обязательно встретиться со своим давним другом. К сожалению, почти всё его свободное время было монополизировано Александром, поэтому встреча с Гарри Паркером откладывалась уже во второй раз. Гарри же был настолько удивлён невниманием Даниэля к нему, что самолично зашёл за молодым человеком в музей и силком потащил в Goły tyłek — паб, принадлежащий поляку Вацлаву. Бишопу паб нравился своей уединённостью и особыми клиентами, которые в отличие от обычных завсегдатаев, не били себя в грудь, когда выпивали две пинты пива и не хватали дам в кружевных передниках, невероятно популярных в немецких заведениях. Дам здесь не было вовсе, ни одной пышногрудой кухарки в чепце. Держатель паба и его помощник были единственными работниками. Даниэль и не подозревал, в какого рода заведение Гарри привёл его. А Паркер, зная своего друга как облупленного, не раскрывал истинную природу Goły tyłek. Скотланд-Ярд покрывал это заведение, Вацлав был осведомителем Гарри, взамен Скотланд-Ярд закрывал глаза на специфику паба и отсутствие официальных документов.       Даниэль был в приподнятом настроении, до отплытия оставалось всего несколько дней, зато Паркер наоборот был мрачен и чем-то сильно озабочен.       — Как твои лекции? — спросил Гарри, наливая из кувшина дешёвое вино.       — Инспектор! — воскликнул Даниэль, заметив новый отличительный знак на форме друга. Он хлопнул Гарри по плечу, с восторгом смотря на него. — И даже ничего не сказал мне!       — Окружной инспектор третьего класса, — поправил его Паркер. — Ты был слишком занят.       — За это надо выпить, — поднял бокал Бишоп. Гарри поддержал его. Отпив, Паркер поставил бокал на стол и тяжело выдохнул.       — Не всё так хорошо, как кажется.       — О чём ты? — спросил Бишоп, пытаясь найти в той бурде, что ему предложили как бигус,* кусочки мяса.       — Слышал об убийствах? — Даниэль нахмурился и покачал головой. — Ты что Таймс не читаешь?       — Мне он не по карману, — пожал плечами Бишоп. — Те новости, что я читаю, неактуальны уже как пару сотен тысяч лет.       — Оно и видно. Совсем со своей архаикой одичал.       — Так что насчёт убийств? — спросил Даниэль.       — Не просто убийств, у нас в Лондоне появился серийный маньяк, — сказал Паркер. Бишоп подавился и закашлялся.       — Что? — спросил Даниэль, удивлённо смотря на друга.       — Четыре тела, двое выловлены из Темзы, одно прибилось к берегу, и ещё одно найдено позавчера в районе Уайтчепел.       — И почему вы решили, что это дело рук одного человека? — спросил Даниэль.       — Все жертвы были буквально доведены до смерти чудовищными пытками, — сказал Паркер. — Впрочем, последняя жертва — Аарон Космин — поляк, оказался ещё живым, когда мы его нашли. Сильный парень, рослый.       — Он дал показания?       — Нет, — покачал головой Паркер. — Он умер к утру следующего дня. Когда его вскрыли, оказалось, что органы были буквально раздавлены, как и у первой жертвы. Загадка, как он так долго продержался.       — Это ужасно, — искренне сказал Даниэль. — Кто мог сделать такое?       — Вот это самое странное, все жертвы разные, никакого сходства. Как будто он просто хотел их зверски убить и всё. В общем, на Скотланд-ярд давят, жители Уайтчепела боятся выходить ночью на улицы. Работаем сверхурочно, но не думаю, что мы его поймаем, — признался Паркер.       — Серийных маньяков редко удаётся поймать? — спросил Бишоп.       — Их не так много, чтобы судить. Все, кого когда-либо подозревали в таком, имели титул и, следовательно, не могли быть осуждены. Единственная, о ком у нас есть информация — Венгерская графиня Батори, её осудили за шестьдесят убийств. А подозревалась она в шестисот пятидесяти, — Даниэль изумлённо смотрел на друга. — Конечно, по сравнению с ней, наш довольно мелкая сошка. Но, факт в том, что Скотланд-ярду ещё не приходилось сталкиваться с таким. В нашей картотеке просто нет преступников такого уровня.       — И что вы будете делать?       — Пока наша работа сосредоточена на том, чтобы патрулировать улицы и защищаться от прессы, — ответил Гарри.       — Звучит не очень.       — Ещё как не очень. На Аберлейна давят политиканы, требуют результатов, а у нас даже свидетелей толковых нет. В общем, лучше не броди ночью один.       — Если он убивает только из желания причинить боль и истязать, значит, он сумасшедший? — спросил Даниэль. Паркер неопределённо кивнул.       — Аберлейн тоже так думает. Мы обращались во все дома скорби. За шесть месяцев было совершено всего два побега. Оба пациента были пойманы. Всё-таки дома скорби охраняются даже лучше тюрем.       — Да, но ведь он мог не попасть туда, если он достаточно умён…       — Если убийца — дворянин, мы его не поймаем, — сказала Паркер расстроенно. — Тогда нам просто придётся ждать, пока его сиятельство наиграется.       — Нельзя так думать и заранее сдаваться.       — Поэтому-то мы и патрулируем улицы. И здесь тоже, — сказал Паркер, обводя паб глазами. — Космин здесь частенько бывал.       — Думаешь, ваш убийца мог подцепить его здесь? — с сомнением спросил Даниэль.       — Всё может быть, такие места — просто рассадник извращенцев и садистов.

* * *

      Он поздно вернулся со встречи с Гарри и лёг далеко за полночь. Одурманенный вином и разговорами о маньяке Даниэль блуждал в собственном разуме, то и дело, вздрагивая и оборачиваясь, когда слышал какой-то шорох позади себя, но там никого не было. Дойдя до дома и с трудом поднявшись по лестнице, Бишоп вошёл в свою комнату и закрыл дверь на защёлку. У него не было никаких сил, когда он свалился в постель и с трудом затушил свечу. Комната мгновенно погрузилась в темноту. Из окна вяло лился свет газового фонаря, стоявшего на пересечении Уитфилд стрит и Грит Портлэнд стрит. Даниэль посмотрел в окно и увидел чёрное небо, усыпанное звёздами. В Лондоне это было редкостью. Обычно оно было облеплено тучами и даже ночью выглядело больным. Сегодня же небо было ясным, чуть мерцали звёзды, а бледная полная луна беззастенчиво следила за каждым окном. Даниэль закрыл своё шторой, и очертания предметов мгновенно слились с темнотой.       Ему снился глубокий тёмный грот, наполненный звуками капающей воды. Каждая капля, падая, разрывала его голову грохочущим нарастающим звуком. Величественные статуи стояли вокруг грота — исполины с головами животных, они смотрели прямо на него. В центре Даниэль видел глубокую чашу, а над ней высилась сфера, она светилась белым мертвенным светом. Бишоп, заворожённый молочным сиянием, медленно подошёл к ней и протянул руку, коснувшись сферы. Тут же по ней прошла рябь, и Даниэль отпрянул. Сфера начала расти. Её расширяющееся тело тревожно дрожало и то тут, то там проявлялись вспухшие вены. Она была похожа на живой кокон, покрытый не скорлупой, а тканью кожи — бледной, неживой и холодной.       Потом кокон распух до таких размеров, что занимал почти всё пространство грота, Даниэль сжимался у подножия одной из статуй и со страхом смотрел на то, что когда-то было сферой. Один из исполинов с головой волка, державший в руках протазан** вдруг взмахнул и воткнул своё оружие в ядро. Натянутая плоть треснула, изнутри хлынули потоки крови. Бишоп распахнул глаза, попятился назад, но нутро сферы, брызнувшее, словно лопнувший нарыв, окатило его своим содержимым. Даниэль вытер лицо и увидел, что все его руки были покрыты кровью, как и он сам, а между тем ядро текло, заполняя пространство грота. Бишоп схватился за подножие титана, но каменная статуя ожила и ноги исполина, только что твёрдые и неподвижные превратились в мускулистые конечности, испещрённые ранами и шрамами. Голова божества была змеиной, два жёлтых глаза вперились в Даниэля, а руки, больше похожие на два извилистых отростка, потянулись к его шее. Бишоп отпрянул, пытаясь уйти от соприкосновения. Когда два отвратительных щупальца почти дотянулись до него, сверху послышался голос, очень знакомый, разгневанный и властный.       — Moenie dit waag nie!*** — Даниэль обернулся к обладателю голоса и увидел Александра, обнажённого, покрытого кровью, как и он сам. Бишоп, дрожа и задыхаясь, погружённый по пояс в жижу крови и каких-то ошмётков внутренностей кокона, снедаемый страхом и отвращением, из последних сил отполз от исполина, уже не пытающегося до него добраться.       — Даниэль, — сказал Александр, присаживаясь рядом. Бишоп уставился на голую грудь барона и почувствовал едкий смрад, исходящий не то от самого Александра, не то от той жидкости, в которой они были оба. — Вы спите, Даниэль.       — Я сплю, — тупо повторил Бишоп. — Почему мне снится всё это? — спросил он, доверчиво смотря на барона. Тот поднял его из кровавой каши и повёл прочь из залы.       — Вы проснётесь и забудете обо всём, — пообещал Александр. Бишоп цеплялся за барона, ощущая невероятную усталость и желание заснуть. «Разве я могу хотеть спать во сне?» — подумал он и тут же провалился в мягкие объятия, оказавшиеся собственной постелью. Последнее, что он помнил — это лицо Александра и успокаивающую руку на собственном лбу.       Очнувшись в испарине, Бишоп посмотрел вокруг — он был дома. Даниэль нашёл рукой тумбу и поискал на ней часы. Те остановились ночью. Бишоп устало положил их обратно и прислушался. В доме было тихо, миссис Смит вставала около шести, топила печь, готовила кофе, а потом беспрестанно причитала, создавая множество шума. Бишоп полежал ещё, припоминая, что именно его так напугало во сне, но не вспомнил. Только что он в деталях мог воспроизвести сновидение, был поражён и возмущён его откровенностью и даже пошлостью, а теперь… «Пошлостью? — с удивлением подумал про себя Даниэль. — Откуда взялось это слово?»       Бишопу казалось, что сновидение как-то касалось Александра, но он так и не смог припомнить из него ничего. В конце концов, ночной морок и сонливость покинули Даниэля, а настроение заметно улучшилось. Сегодня он давал последние лекции перед отъездом. А завтра… Завтра он вместе с профессором Янкуном, профессором Харрисом и профессором Китом сядет в курьерский почтовый поезд, уходящий в Дувр в восемь утра. Три часа тряски и непереносимых страданий — как называл это мистер Харрис. Дуврские поезда, следующие самым популярным маршрутом, были невероятно грязны. Даниэля это не тревожило. Все его мысли были заняты предстоящим путешествием. Сладкая дрожь рождалась где-то внутри, когда он думал о Касталии. О красавице Касталии, которая увезёт Бишопа в его первое путешествие. И пусть это будет не Алжир, а Кале — маленький портовый городок, это всё равно казалось невероятным.       В музее стояло оживление, все те, кто собирался завтра ехать в экспедицию, были в приподнятом и немного нервозном настроении. Это состояние передалось и самому Даниэлю. Вопреки обыкновению он не был слишком серьёзен на собственных лекциях и даже отпустил одну группу раньше обычного. Студенты этому попустительству были только рады. Профессор Янкун не был настроен разговаривать. Увидев Даниэля, он только сказал своё извечное:       — Это вы, мой мальчик? Сделайте нам чай, я к вам попозже присоединюсь.       Он, конечно, не присоединился. У Герберта Янкуна было чем заняться. Не все были столь же корректны, сколь Даниэль. Профессор Кит заходил дважды и интересовался, стоит ли брать энциклопедию Хартмана о графических сходствах начертания иероглифов архаистических культов. Янкун отмахивался от него, а потом раздражённо воскликнул:       — Господи, ты боже! Кит, вы хотя бы читали её? Неужели это всё, что вы смогли найти на своих полках?       Хартман славился среди археологов порядочным кретином хотя бы потому, что не изучал архаику, а принадлежал к числу тех самых людей, которые находили самые невероятные идеи и продвигали их в массы как неоспоримую истину. Главной целью Хартмана была продажа его книг, которые скупали обезумевшие дамы, в надежде найти очередные скабрезности на страницах интеллектуальной литературы. В своей книге по исследованиям африканских культов Хартман уделил особое внимание танцу Мапука, который своими элементами имитировал половой акт. Хартман подробно описывал как чёрные мужчины и женщины подражали известным движениям, а после резали курицу, обливаясь её кровью. Чувствительные леди были в восторге. Ничего подобного среди английской литературы ещё не было.       Даниэль к вечеру настолько устал, что смог только кивнуть учителю и неспешно пойти к выходу. День оказался суетливым. Множество вещей, о которых они ранее не подумали, пришлось докладывать в багаж.       Бишоп никак не ожидал встретить у входа в музей Александра. Они уже распрощались, тем страннее было его появление здесь. Даниэль собирался написать барону, как только достигнет порта Кале.       — Барон? — Даниэль подошёл к Александру. Тот протянул ему руку, и Бишоп пожал её. — Я не ждал вас.       — А я и не к вам, — ответил барон, сдержано улыбаясь. Этот неожиданный ответ от чего-то расстроил Бишопа и восторженное настроение только что зародившееся внутри него, чуть угасло.       — Тогда вы к кому-то из моих коллег? — резонно предположил Даниэль. Александр кивнул.       — Мистер Кит просил меня заехать и оценить кое-какие украшения.        «Этот пройдоха собрался нажиться ещё и на нём», — зло подумал Бишоп. Его удивило только то, что такой проницательный человек, как Александр спокойно и даже благожелательно отнёсся к такому очевидному плуту, каким являлся профессор Кит.       — Вы уже с ним виделись? — спросил Бишоп.       — Нет, — покачал головой барон. — Я только что подъехал, мы собирались поужинать вместе. Желаете присоединиться?       — Спасибо, но я вынужден отказаться, — ответил Даниэль, ощущая острую ненависть к Киту и разочарование Александром. Бишоп посмотрел на барона и понял, что ужасно ревновал его к другим знакомым. На протяжении недели Александр проводил всё своё время с Даниэлем, говорил, что лучшего собеседника и друга у него ещё не было, а теперь он так просто сообщает о том, что собирался поужинать с Китом. И когда это они вообще успели так подружиться, что теперь шли вместе ужинать?       — Вы завтра уезжаете, — сказал Александр, смотря на Даниэля и прекрасно чувствуя его эмоции. Они его забавляли, Бишоп столь очаровательно ревновал его, это было приятно.       — Да.       — Я буду скучать по вас, Даниэль, — барон отечески похлопал молодого человека по плечу. — Это был мой самый занятный отпуск в Лондоне.       Сказанное бароном чуть успокоило Бишопа, и Даниэль вновь посмотрел на Александра, не пытаясь прятать глаз.       — Я хотел извиниться, что занял, почти всё ваше время.       — Напрасно, — возразил барон.       — Я тоже буду скучать.       — Тогда пишите, как и обещали.       — Да, и вы тоже.       — Жаль, но мне будет практически нечего вам написать. Я вернусь к своей жизни отшельника.       — Зато я наверняка буду присылать подробные отчёты, боюсь, читать их будет скучно.       — Пишите всё, что посчитаете нужным.       Даниэль не был уверен до конца, понимал ли он всё то, что происходило между ним и бароном. Была ли эта дружба? У Бишопа были друзья по переписке, были и девушки, к которым он испытывал романтическую симпатию. С Александром всё было иначе. Бишоп не знал взаимно ли то чувство, которое он испытывал к барону. Александр был щедр на слова, приветлив и вежлив, но где кончалась его учтивость и начиналась искренняя дружба? А та, в свою очередь, когда становилась чем-то большим? И вообще, могла ли она стать больше? Бишоп с ужасом осознавал и то, что ему нравился этот мужчина, и даже более того, он столь сильно нравился Даниэлю, что он не хотел бы его делить ни с кем. Бишоп хотел, чтобы всё внимание Александра принадлежало только ему одному. Даниэль, с которым никогда ранее не приключалось таких сильных чувственных потрясений, был шокирован теми формами, которые они порой принимали. Он был оскорблён и смущён собственными фантазиями, беспрепятственно вошедшими в его разум и творившими там чёрт знает что, даже не спросясь его разрешения.       Александр не давал подсказок о собственном отношении. Его ремарки, прикосновения, его желание видеть Даниэля — всё это могло быть простым интересом, попыткой испытать что-то новое, сблизиться с кем-то, с кем ранее никогда не имел и не мог иметь никаких дел. Бишоп боялся своих робких надежд, боялся того, что барон в самом деле мог быть в нём заинтересован. «Конечно, он не заинтересован! — кричал его разум. — Как кто-то вроде Александра мог бы заинтересоваться тобой всерьёз?» Утро и новая встреча с бароном давали надежду, а ночью та рассыпалась под гнётом логики и самоанализа. Как тяжело ему было бороться с собой. Как тяжко стало сопротивляться им двум: тому, кто был рационален и холоден, и тому, кто был романтичен и щедр на обещания. Даниэль не знал, кто из этих двоих более жесток. Они оба были невыносимы, и Бишоп ненавидел самого себя за них обоих. Как будто нельзя было пугливо вздыхать по златокудрой гимназистке.       — По возвращении в Лондон напишите мне сразу. А лучше бросайте всё и поезжайте ко мне в гости, — Александр, кажется, говорил искренне. Даниэль был очарован той формой приглашения, которая была столь свободно продемонстрирована. Словно они и впрямь были друзьями.       — Вы и так были слишком добры ко мне. И потом, у меня есть работа.       — Ах да, — сказал барон расстроенно. — Это верно, я совсем забыл, что вы несвободны. Я уже было решил, что ваше время может принадлежать мне. Было бестактно с моей стороны…       — Уверен, — перебил его Даниэль, — если наше возвращение будет ознаменовано удачей, я смогу получить у руководства отпуск. Тогда я обязательно приеду.       — Тогда до встречи, — сказал барон, протягивая руку. Бишоп растерялся. Этот простой жест двух знакомых застал его врасплох. Он почему-то был уверен, что прощание с Александром будет совсем другим — будет иметь личностный окрас, станет чуть интимнее. В голове Бишопа маячила картинка о том, как барон прощается с ним на вокзале Виктория. На деле же всё вышло скомкано и глупо. Эта нелепая и случайная встреча не должна была произойти. И всё-таки, Даниэль был рад ей. Он пожал руку барона, чувствуя, какой горячей она была в этот раз — раскалённой и сухой.       — До встречи, — сказал Бишоп, ощущая першение в горле.

..., Дувр 2 мая 1839 г.

Александру Бренненбургскому, Бонд-ст, 21, Лондон       Дорогой барон,       Как и обещал, я первым делом решил написать вам. Мы выехали из Лондона в восемь утра и прибыли в Дувр около одиннадцати сорока. Дорога была не слишком приятной. Я слышал, что Дуврская железная дорога обслуживает свои поезда неважно, но я впервые был в столь грязном вагоне. Впрочем, я никогда не путешествовал ранее, и всё-таки представлял себе это иначе. Дорога обошлась нам в два фунта и шесть шиллингов с каждого, ночной существенно дешевле, но я даже боюсь представить, что это будет за путешествие. Я лишь рад тому, что все эти траты несёт Британский музей и музей Лувра. Сам бы я никогда не смог себе позволить подобное путешествие. Но всё это мелочи по сравнению с тем, что мы, кажется, проехали всю Англию. Это конечно не так. Просто я совсем измучился в дороге. Кажется, что на моём теле не осталось живого места. Представляю, насколько бы печальнее было наше путешествие, найми мы дилижанс. У железной дороги есть существенное преимущество — рельсы. Несмотря на то, что Англия живописна, и за всё время путешествия я не мог оторвать взгляда от окна, было бы тяжело ехать по бездорожью и наслаждаться видом. Я осознаю преимущества комфортного путешествия.       Я зарисовал несколько пейзажей для вас. Конечно, вы много где были, и вряд ли Англия сможет чем-то поразить вас, но я обещал тщательно информировать о своём путешествии, а с рисунками это будет сделать намного проще.       Вокзал в Дувре встретил нас необычайно тёплой погодой. Когда мы буквально вывалились из поезда, нагруженные багажом; самое тяжёлое мы отправили вперёд себя; солнце светило так ярко, что мне тут же почудилось, будто я уже нахожусь в Алжире. Весна — замечательное время года.       Нам предстоит проплыть до порта Кале во Франции полтора, два часа. В Кале мы сядем на поезд до Парижа, а там до Тулона. Всё верно, барон, нам предстоит плыть самым известным из всех морских путей. Мы высадимся в Алжире всего в тридцати километрах от знаменитого полуострова Сиди-Феррух, где генерал Бурмон с войском Карла X начал завоевание Алжира.       Я надеюсь, что у меня не обнаружится морской болезни, столь частой у современных путешественников.       Даниэль Бишоп. Примечание: Рисунки, которые Даниэль отправил Александру вместе с письмом: https://yadi.sk/i/OUTEvnLu2qZErw https://yadi.sk/i/FhnP5D-VIYtOKg