Милосердие

      Александр оказался чрезвычайно интересным человеком. Возможно, при знакомстве он был надменен и эксцентричен, но по прошествии полутора недель свиданий, Даниэль убедился, что это не более чем маска и способ развлечь себя. Барон Бренненбургский любил пугать слуг своим якобы отвратительным настроением, мог мучить своими монологами ни о чём, при этом запрещая собеседнику отвлекаться от беседы, иногда он пользовался диалектом, который в Англии не практиковался уже более ста лет, а иногда любил нарочито непринуждённо говорить с акцентом, раскатисто произнося «r» и озвончая мягкие согласные. Такое произношение часто «выдавало» в нём немца, от чего именно этот акцент был приятен барону, Бишоп не знал. Всё это делалось, насколько понял Даниэль, из каприза. Впрочем, Александр имел действительно некоторые отвратительные черты. Он был жесток, это Бишоп подметил, когда барон показал ему свою лабораторию, где он испытывал опытные образцы собственных химических соединений. Барон вводил их не крысам, а псам. Свой необычный выбор он объяснил тем, что собаки, по его мнению, ближе человеку, поскольку способны испытывать страдания. Его, как настоящего учёного, а барон не мнил себя никак не меньше, интересовали не столько биологические изменения, которые происходили в организме животного под влиянием сывороток, сколько психические. Бренненбургский намеренно привязывал к себе щенков, растил их, а потом безжалостно запирал в своей лаборатории и самолично ставил эксперименты, которые чаще всего оканчивались смертью животного. Даниэль подметил, что, несмотря на страх перед бароном, подросшие щенки всё равно охотно ластились к его руке. Сам Александр был сторонником дозированной нежности, собак он в действительности ненавидел, считая их жалкими беспомощными тварями. Бишоп же, наоборот, любивший собак и всё своё детство лелеющий надежду на то, что его жестокий отец всё же подарит ему щенка, пусть не борзой, любой другой охотничьей собаки, смотрел на псов барона одновременно с жалостью и обожанием. В этот момент он сам был похож на одного из подопечных Александра.       — Я подарю вам одного, если хотите, — предложил барон, видя невысказанное желание. — Не из этих, — он махнул рукой в стороны клеток, — они бесполезны. Без роду и племени, какой с них толк.       — Мне будет негде его держать, — разочарованно признал Бишоп. — Моя хозяйка конечно добра ко мне, но не до такой степени.       — Что ж, по приезде из экспедиции, вы могли бы перебраться куда-то в более уютное жилище и завести пса.       — Увы, не думаю, что экспедиция в момент сделает меня достаточно обеспеченным человеком.       — Что ж, тогда приезжайте ко мне, Даниэль, — мягко ответил Александр. — В моём замке в Пруссии довольно места для выводка собак. Там вы сможете удовлетворить свою потребность в заботе, — чуть насмешливо добавил он.       — Если вы не против.       — Право, стал бы я приглашать вас, если бы не хотел видеть? — от такой вопиюще доброй гостеприимности, Даниэль забыл и о лаборатории и о несчастных псах, которые для барона были не более чем материалом для экспериментов.       Были у Александра и другие увлечения. Помимо своей страсти к опытам и оккультным книгам, последние он не просто собирал, а увлечённо читал, барону не были чужды и простые радости, присущие аристократам. Стоит сказать, что Бренненбургский действительно любил общество. Даниэлю казалось это удивительным. Наедине с ним, Александр был самым настоящим затворником, ненавидящим людей, особенно дворян, однако стоило ему оказаться в бальной зале в своих кричащих одеяниях, и он выглядел самым настоящим вивером, праздным павлином, раздаривающим свои улыбки дамам, любящим танцевать, пить и играть в карты. Карточные игры оказались самой настоящей страстью барона. И вопреки всему остальному, что у Александра получалось в совершенстве, в карты он играл дурно и мог просадить внушительную сумму денег. Даниэля проигрыши Александра ужасали, для него самого они были целым состоянием, барон же махал рукой, называя подобные потери: платой за хорошо проведённое время. Это в очередной раз заставляло задуматься, а каково в действительности финансовое состояние барона?       Опера, куда они ходили вместе два раза, Александра интересовала не слишком. И хотя у него уже была своя ложа, он скорее выжидал конец, нежели наслаждался. Бишоп гадал, от чего Александр проявлял такое вопиющее пренебрежение к прекрасному, ведь казалось, что барон Бренненбургский мог наслаждаться всем.       — Мои уши не развлекает эта заунывная трель, — ответил Александр неохотно.       — По-моему, опера была прекрасна.       — Звуки для масс, — пренебрежительно сказал барон, когда они, наконец, вышли из театра и гуляющей походкой двинулись по Честер-роуд. — Знаете, в Африке аборигены извлекают звуки из самодельных барабанов.       — Это вряд ли можно отнести к музыке.       — Не спешите судить, Даниэль. Иногда капля воды в гроте будет звучать величественнее оркестра. У природы вообще довольно недурственный вкус на разного рода звуки.       — В Лондоне, боюсь, слышны совсем иные звуки, — ответил Даниэль, кивая на дорогу, где никак не могли разъехаться два кэба, ни один из извозчиков не желал уступать дорогу другому.       — В них есть своё очарование. Знаете, я давно хотел побывать в вашем музее, — барон остановился и посмотрел на Даниэля.       — Вы там были и ни один раз, — ответил Бишоп. Александр действительно посетил ещё две лекции Даниэля. Правда, в этот раз он не задавал каверзных вопросов, зато его не отпускающий взгляд преследовал Бишопа всю лекцию.       — Я был на ваших занятиях. Это не одно и то же.       — Хотите попасть в выставочный зал? — чуть насмешливо спросил Бишоп. — Музей открыт для свободного посещения.       — Я надеялся на экскурсию в вашем исполнении, — ответил барон.       — Думаю, я не самый лучший экскурсовод, — признался Даниэль. — Я плохо знаю эллинский период. Да и в живописи разбираюсь весьма посредственно, поэтому зал с картинами пройдём в молчании.       — Зато я разбираюсь, — сказал Александр. — Хотите, я дам вам индивидуальный урок? Вы сможете потом блеснуть познаниями перед молодыми леди. Они так очаровательно краснеют, когда смотрят на обнажённых героев эпоса, но без всякого стыда с особой тщательностью рассматривают их.       Даниэль был готов покраснеть сам. Он растянул губы в вымученной улыбке и двинулся с места, тем самым заставляя идти и Александра.       — Я бы хотел добраться домой до полуночи, — сказал Бишоп. — У меня завтра утром лекции.       Если Даниэль надеялся, что барон отложит тему разговора, то он делал это напрасно. Александр сжал руку Бишопа чуть выше локтя, привлекая к себе внимание.       — Завтра после занятий, если вам удобно, — сказал он. На лице барона было то самое упрямое выражение лица, которое Даниэль видел у него не единожды, оно было присуще детям, страстно желающим чего-либо. Будь Бишоп чуть умнее, он бы задался вопросом, а зачем Александру нужна эта встреча и вообще их странные приятельские отношения? В чём его выгода? К сожалению, Бишоп был слаб в расшифровке чужих эмоций и тем более он был слаб в том, что называли фальшью, поэтому этот внезапный порыв со стороны нового друга его убедил. А если и нет, то дело довершил неуместный физический контакт, который Александр себе позволил в отношении Даниэля. Барон вообще-то не был любителем прикосновений, это Даниэль заметил почти сразу. По возможности барон Бренненбургский игнорировал рукопожатия и дружеские похлопывания. Почему в первый же день знакомства он поддержал Бишопа, когда тот не упал, оставалось загадкой.       — Если вы так сильно этого хотите, — сказал Даниэль обескуражено. — Завтра мои лекции заканчиваются около четырёх, у нас будет три часа до закрытия. Не слишком много…       — Разве вам, как сотруднику, нельзя любоваться шедеврами ушедших времён чуть дольше, чем остальным?       — Мы имеем право находиться там и после закрытия. Профессор Герберт чаще всего работает по ночам, но в выставочном зале нет свечей, а темнеет рано.       — Это неудобно.       — К сожалению, — пожал плечами Даниэль.       — Пусть так, даже три часа лучше, чем ничего.

* * *

      Весь следующий день Даниэль чувствовал себя бесконечно нервным. Он то и дело заикался, сбивался с мысли и вообще провёл лекции на удивление дурно. Студенты, обыкновенно равнодушные и слепые, заметили волнение лектора, Бишоп, в свою очередь, заметил шепотки и недоумённые переглядывания.       — В следующем полугодии среди уже известного вам перечня предметов, появится совершенно новый. Наши коллеги в Лувре, в силу специфики места, где они осуществляют раскопки, ввели данную дисциплину довольно давно. Большей частью находок наших парижских коллег являются иероглифы. Именно их расшифровка помогла нам узнать о быте и нравах Древнего Египта. Мы на своей территории лишены столь же богатого изобразительного материала, однако почти на всех территориях, где нами производились поиски, были найдены те или иные надписи и рисунки. Их изучение положило начало новому предметному поиску, главным образом, теоретическому. Сейчас мы только коснёмся этой темы.       Даниэль взял с рабочего стола стопку бумажных гравюр, подготовленных до начала лекции и перенёс на кафедру. Первый лист он закрепил на доске позади себя.       — Итак, первый из символов представляет собой крылатый диск, — сказал Бишоп, указывая на гравюру. — Советую зарисовать, к концу года данная тема будет входить в опросный лист. — Студенты заскрипели перьями по бумаге. Даниэль улыбнулся такому рвению.       — Данный символ найден нами и нашими парижскими коллегами в Египте, Месопотамии и Персии. Неизвестно, сколько подобных эмблем будет найдено ещё, но уже сейчас количество их изображений перевалило сотню. Интересный факт состоит в том, что данный символ принадлежит не просто к разным культурам, но главное, различным религиям. Его трактовка также сильно разнится. Совсем недавно было выдвинуто предположение, что именно так древние видели затмение солнца. Тёмный диск и крылья, которые на самом деле являются солнечной короной. — Даниэль взял со своего стола ещё несколько изображений символов и прикрепил поверх первого.       — Следующая гравюра, которую я вам покажу, демонстрирует как нельзя лучше то, почему археолог должен уметь найти мельчайшие детали. Потому что именно они помогут понять и увязать близкородственные культуры, возможно далёкие друг от друга территориально, но схожие духовно. Ассирийский барельеф известен нам довольно давно. Однако до определённого времени, никто не предавал значения самим изображениям на нём. Долгое время это были лишь каменные плиты, с искусно высеченными на них рисунками. Перед вами Фаравахар — символ настолько близкий крылатому диску, насколько это вообще возможно. Как вы можете заметить, Фаравахар изображает мужчину, сидящего в центре двукрылого диска. Это начертание породило много споров, которые до сих пор так и не утихли. Одни исследователи утверждают, что символ представляет Бога Ахура Мазда, другие считают, что этот образ не имеет определённого отождествления, а является собирательным образом царственной фигуры власти. Также его называют печатью Фраваши, что означает Духовный Хранитель. Печать Фраваши является распространённым элементом для большинства восточных культов, они передавали и передают его друг другу до сих пор. В одной из долин Сахары Мзаб, в десятом веке были основаны пять ксуров — укреплённых городов. Часть из поселений сохранилась до сих пор, жители ксур используют знак Фраваши как охранительный оберег от джиннов. Согласно их легендам он был начертан Высшими Исполинами, прилетевшими со звёзд. Титаны заключили с людьми договор, его печатью и стал символ Фраваши. Любой начертавший данный знак будет защищён. Конечно, Ислам отчасти вытеснил язычество с земель Алжира, но в песках Сахары до сих пор сохраняются древние культы.       Бишоп поднял глаза на аудиторию, рассчитывая увидеть уже хорошо знакомую картину — студентов, ожидающих конца лекции, до него как раз оставалось, но Даниэль безотчётливо нашёл среди толпы будущих археологов насмешливые глаза. В этот раз барон сел ближе, и Бишопу не составило труда разглядеть пуговицы и петлицы на его жюстокоре. Первые, без всякого сомнения, были золотыми.       — Что ж, на этом закончим, — сказал Даниэль. — Прошу вас к понедельнику подготовить эссе на тему заимствований символики культов друг у друга. Советую также подробно рассмотреть вопрос о причинах подобных заимствований. На этом всё.       Бишоп почти услышал единодушный выдох, и студенты тут же зашуршали свитками и перьями, загремели чернильницами, а шепотки превратились в гомон, прерываемый смехом. Даниэль старался складывать гравюры и не смотреть на барона, который, подождав, пока любопытные студенты уйдут, спустился к кафедре.       — Сегодня ваша лекция была совсем другой, — весело сказал Александр. Даниэль поднял глаза на барона и улыбнулся.       — Добрый день, — сказал он. — Что вас заставило так думать?       — Никаких нотаций о милосердии, — Бишоп пожал плечами.       — Иногда я могу себе позволить уклониться от традиционного изложения материала.       — Нравственное воспитание студентов также лежит на ваших плечах?       — Боюсь, я мог лишь занудствовать. Вряд ли хоть кто-то из них уже не составил собственного мнения о Боге, — ответил Бишоп, складывая бумаги в папку. — Но вы пришли, чтобы посетить музей. Я ожидал вас чуть позже.       — Я не вовремя? — спросил барон, выглядя при этом виноватым.       — Наоборот, — возразил Бишоп. — Так мы успеем осмотреть чуть больше. Идёмте, я занесу гравюры профессуру Янкуну и мы пойдём в главный зал.       Бишоп закрыл аудиторию, и они вместе с бароном пошли по мраморной лестнице на второй этаж. В музее было уже тихо, среди прочих, только у Даниэля и профессора Хоукинса — теолога, занятия заканчивались позже остальных. Вечерние часы обучения не любил никто и обычно они доставались новичкам. Кабинет профессора Янкуна был пуст, это расстроило Даниэля, он всё ещё питал надежду познакомить любимого наставника с Александром и доказать ему, что барон Бренненбургский не так плох. Наоборот, он был удивительным человеком и сочетал в себе недюжинные знания, азарт, невероятную удачливость, и весьма любопытную, далёкую от общественного большинства, этику. Моральная ориентированность Александра составляла метаморфозы, которые, казалось, никак не могли ужиться вместе. В бароне был некий пережиток, архаизм, которого он явственно придерживался и вместе с тем, ему не были чужды новые веяния вседозволенности, наоборот, он принимал их со всей страстностью, на которую был способен. Барон не порицал жестокость, он сам её практиковал и вместе с тем, он всегда указывал на безжалостность других. Как-то он сказал, что более бесчеловечного существа, чем Бог, трудно найти, и сражённый этим высказыванием Даниэль даже не смог ему ничего ответить. Столь кощунственное отношение к религии он никогда не встречал в своей жизни. Но Александра его реакция лишь позабавила и он со свойственной ему манерой отеческой беззаботности, добавил: «С чего бы мне — существу менее безупречному, быть с другими сострадательным? Если непогрешимый отец находит своих детей отвратительными настолько, что предпочитает топить их как ненужных котят, что ж, тогда я буду относиться к ним с тем же обожанием».       Пока Даниэль складывал гравюры в той самой комнате, где пылились музейные карты, Александр с любопытством осматривал кабинет профессора Герберта. Ему так и не удалось добиться от него визита, даже толкового ответа он не получил, лишь две карточки, где в весьма невежливой форме профессор выразил сомнения относительно личности барона и вообще всей той затеи, которую барон Бренненбургский затеял.       — Профессор опять забыл закрыть кабинет, — сказал Даниэль, вернувшись из кладовки с картами. — Удивительно внимательный и методичный в работе, в остальном он ужасно рассеян, — барон улыбнулся.       — Такое часто бывает с увлечёнными натурами, — сказал он.       — Пойдёмте. Раз я не смог вас познакомить с наставником, то хотя бы познакомлю с его работой.       Они прошли в один из двенадцати залов, посвящённых Греко-римской экспозиции. Обычно все осмотры начинались именно отсюда. Туристы, да и сами жители Лондона любили скульптуры. Они были слишком откровенны и необычны, чтобы можно было ими пренебречь. Церковь, проповедующая целомудрие во всех аспектах жизни добропорядочных англичан, порицала отступление от догмата, но она была бессильна, когда дело касалось истории. Даже самые узколобые понимали, что совершенство пропорций скульптуры, до которого было отточено мастерство римских умельцев, недоступное теперь в полной мере, являлось особенно ценным, так как было невероятно красиво в своей математической простоте золотого сечения.       Александр и Даниэль обошли половину залы, когда Бишоп застопорился подле греческого красавца Антиноя.       — Статуя Антиноя, — сказал он, ощущая как в горле у него пересохло. — Римская копия с оригинала, предположительно пятнадцатого века.       — Не так он и стар, — добавил с усмешкой Александр. Не ясно имел он ввиду самого юношу, или статую юноши, которая по сравнению с залом архаики, располагавшимся далее, была слишком молода.       — Пожалуй, — согласился Даниэль. — Но оригинал должен быть довольно стар. После смерти Антиной был обожествлён, а его статуи заняли множество постаментов, ему посвящали даже храмы.       — Чем же он заслужил столько почтения? — спросил Александр, смотря на статую с нескрываемым упоением.       — Он был дорог императору Адриану, — ответил Бишоп, ощущая, как его голос дрожал.       — Боюсь, вы путаете, Даниэль, — мягко ответил барон, наконец, смотря на Бишопа. — Он был не просто ему дорог. Их связь была куда более глубокой.       — Эта версия неофициальная, — ответил Бишоп, ощущая, как к его лицу прилила краска.       — Он назвал его именем город, — сказал барон, — окрестил святым и посвятил храмы. Разве не своих любимых мы обожествляем? Наделяем их ангельскими чертами?       — Возможно, они были друзьями.       — Взрослый мужчина-войн и мальчик? — насмешливо спросил барон. — Когда он плыл по Нилу, он потерял своего Антиноя, которого оплакал как женщина, — дословно процитировал барон письмо Элия Спартиана. Даниэль не ответил, он ещё раз взглянул на статую, на пухлые, чуть обиженные губы Антиноя, на его непослушные локоны, увитые цветами и подумал, что друзей, пожалуй, изображают не так.       — Церковь не боится мужеложцев, Даниэль, — сказал вдруг Александр. — Она боится, что это не просто похоть. Будь Антиной всего лишь любовником, никто бы не замалчивал этого, они бы извергли из своих ртов самую грязную хулу, на которую только способны. Но, что они могут сказать о том, кто столь бесстыдно и столь совершенно предстаёт перед ними, изображённый лучшими мастерами, кто прошёл сквозь время, чтобы быть вновь воссозданным в руках другого скульптора? Любовь Адриана — это опровержение их догмата и потому всё, что они могут — это молчать о его любви.       — Любовь римлян и греков была другой, — ответил, наконец, Даниэль.       — Да, — согласился Александр. — Адриан не отказался от него, несмотря на то, что их связь не одобрялась. Антиной же пожертвовал собой, чтобы его император смог спасти свою репутацию.       — Но вот это уже точно предположение, — развеселился Даниэль. — Смерть Антиноя — загадка, впрочем, как и его жизнь. Он мог стать жертвой заговора жены Адриана, или просто покончить с собой. Вы не думали, что он не смог пережить сексуальное насилие?       — Думаете, насильник способен возвеличить свою жертву?       — Да, это вряд ли, — согласился Бишоп, — но его вполне могли убить.       — И всё-таки я предпочитаю думать о том, что это был его собственный выбор.       — Не знал, что вы столь романтичны, — усмехнулся Даниэль. — Впрочем, самоубийство не слишком романтично.       — Пойдёмте дальше, я уже предвкушаю, что именно вы расскажите мне о картине Бурго.       — Я же уже говорил вам, живопись не по моей части. В архаике её мало и там не использовался холст и краски, — ответил Бишоп, вспоминая откровенное изображение двух грешных душ. Данте и Вергилий в Аду в своё время наделала много шума и всё-таки она заняла своё почётное место среди прочих шедевров живописи.       — Будьте спокойны, меня интересует лишь то, что вы думаете сами, — ответил барон.       Даниэль, увлечённый рассказом барона о своём знакомстве с Делароша и Руссо, не заметил, что большую часть вечера был скорее слушателем, нежели рассказчиком. Александр обладал тем даром повествователя, которое делало человека самым желанным гостем в любом доме и обществе. Барон Бренненбургский был не просто начитан, Даниэль отлично понимал разницу между умником и интеллектуалом. И себя, к большому своему сожалению, причислял к тем, кто познавал мир из книг, а сам был способен лишь на самые простые логические выводы, Бишоп не обладал аналитическим складом ума, не был он и исследователем по своей сути, лишь по своей страстной натуре. Даниэль, возможно, мог бы причислить себя к тонко-чувствующим натурам, однако и это было не в его пользу. Косноязычие, которое появлялось в тот момент, стоило ему открыть рот, не давало Бишопу и шанса. И потому, находясь в обществе столь блистательного человека, каким был Александр, Даниэль остро чувствовал собственную неполноценность.       — Британский музей действительно интересен. Признаться, я не ожидал, что под его крышей собрано столько богатств, — сказал барон, когда они вышли в холл. Бишоп посмотрел на барона с подозрением.       — Ещё скажите, что вам понравилось, — чуть раздражённо ответил он.       — Мне понравилось. Коллекция статуй и картин…       — Послушайте, — вконец рассердился Даниэль. — Зачем вы на самом деле пришли сюда? Вы сами эксперт, я знаю едва ли больше вашего. Ни за что не поверю, что вы здесь впервые.       — Я был на ваших лекциях, — напомнил барон, с интересом смотря на Бишопа.       — Вы поняли, о чём я, — настаивал последний.       — Даниэль, я, правда, никогда не был в выставочных залах, мои знания — это результат чтения и путешествий. Мой отец был строг в отношении образования, и мне приходилось довольно тяжко, однако я благодарен ему за это. Чуть позже, когда я стал ездить по стране и за границей, я понял, что действительно увлечён всем этим, — Александр кивнул на двустворчатую резную дверь, ведущую в зал статуй. Бишоп почувствовал себя идиотом. Стоило ли так реагировать, даже если барон уже посещал музей? Даниэлю не должно было быть никакого дела. Эта ещё одна маленькая ложь, возможно, нужна была только для того, чтобы провести с Бишопом время. «Вот только зачем? — подумал Даниэль. — Зачем ему водить со мной дружбу?» Мысль о двуличности и подоплёке во всей этой дружбе угнетала.       — Мы пропустили обед, — вдруг сказал Александр, кивая на часы в холле.       Что ещё сильно удивило Даниэля в бароне, так это его нежелание носить часов. В Англии такое вопиющее пренебрежение к своему времени и времени других людей считалось дурным тоном, но Александра это нисколько не волновало. Бишоп, обыкновенно ярый поборник английских традиций, уступил барону и в этом, посчитав данную привычку ещё одной причудой.       — Надеюсь, вы составите мне компанию на ужине? — спросил барон, отвлекая Даниэля от мыслей. Тот моргнул два раза и ответил:       — Боюсь, я должен вернуться к себе.       — Ещё не так поздно, — возразил Александр. — Мы славно проведём время.       — Я буду плохим гостем и паршивым собеседником.       — А я вас в гости не зову, — ответил барон и видя непонимающий взгляд Даниэля, продолжил:       — Вынужден признаться, я уже заказал столик в Буландже.       — Французский ресторан? — Даниэль на мгновение потерял дар речи. Обедать в тавернах и кабаках было в стиле английского населения, особенно, если оно не принадлежало родовитой знати, но речь шла о заведении, чей класс был намного и намного выше, чем Бишоп привык посещать. Рестораны были редкостью, большая их часть пришла из Франции, и обедали в них, чаще всего, именно иностранцы. Британцы, могущие позволить себе подобную роскошь, по-прежнему с осторожностью относились к подобным заведениям, поскольку невольно ассоциировали их с английскими не слишком чистоплотными и далеко не изысканными. И конечно, Даниэлю самостоятельно никогда бы не попасть в такого рода ресторацию.       — Ну же, не будьте столь суровы. Вы скоро уедете, а мне придётся вернуться на родину и заняться своими обычными делами. У меня почти нет соседей, и для меня это временами тяжело.       — Хорошо, — сдался Бишоп, понимая, что пожалеет потом о своём решении.       Через полчаса тряски в кэбе по промозглым улицам, перед ними распахнулись двери Буландже. На пороге их встретил метрдотель и провёл по просторному залу, освещённому тысячей огней. Живописные фрески, обрамлённые рамами с лепниной, высокие зеркала, инкрустированные под окна машрабия, тяжёлые портьеры, гармонирующие с полотнами, лежащими под белоснежными плотными скатертями сверху — всё это с порога закружило Бишопа, поразило и уничтожило своей красотой и величественностью. Александр выглядел так, будто ходил в Буландже ужинать каждый вечер.       На столах стояли белые лилии, от их запаха у Даниэля кружилась голова. Он слышал о том, что те были ядовиты, и его удивило, что их вот так выставили в общественном месте.       Балюстрада второго этажа была выполнена в лучших традициях греческих мастеров. На балконе также располагались столы. Стол Александра и Даниэля стоял у высокого зеркала. Бишопу было неудобно, поскольку он то и дело, переводил взгляд на своё отражение и невольно оценивал, насколько сильно его особа выделялась на фоне безобразной роскоши вокруг. В конце концов, Даниэль пересел и оказался рядом с бароном.       — Не хотите сидеть напротив? — спросил Александр.       — Дело не в вас, — ответил Бишоп. — Зеркало, не могу не смотреть в него.       — Не замечал за вами самолюбования, — сказал барон весело, открывая своё меню. Даниэль ничего не ответил, смотря в свой список блюд.       — Один мой давний знакомый, в противовес вам, — барон едва заметно кивнул в сторону Бишопа, — любит французов и обожает французскую кухню. Он говорит, что, не попробовав Salade niçoise, вы не ели в своей жизни ничего стоящего.       — Наша кухня однообразна, — признал Бишоп.       — Очень советую вам раздел с прованской кухней, — сказал Александр. — Специи Индии не идут ни в какое сравнение с их специями.       — Боюсь, что специи Индии меня не впечатлили, — признался Даниэль. — У них слишком сильные навязчивые запахи.       — Поэтому и советую, здесь всё иначе. Оттенки мягче, чуть более пряные, но деликатные. Именно то, что нужно для хорошо приготовленной пищи.       Бишоп нашёл глазами прованскую кухню. Около дюжины блюд и все слишком непонятны, чтобы он мог выбрать хоть что-то.       — Возможно, вы бы могли мне посоветовать что-то конкретное? — спросил Бишоп чуть смущённо. Барон словно ожидая просьбы о помощи, пустился в детальный рассказ особенности приготовления каждого из названий в меню. Выбор был сделан в пользу Daube provençale — восхитительной баранины, обжаренной в красном вине, луке и большим количеством овощей и специй.       — Вы столь подробно описываете готовку, я в замешательстве, — признался Даниэль, отпивая из своего бокала.       — Одно из наслаждений, которому может придаваться безобразно богатый человек — пища, — ответил Александр. — В своё время я много путешествовал и пробовал.       — Иногда мне кажется, что вы жалеете об этом, — сказал Бишоп, видя странную тень досады в лице барона. — А ведь вы ещё молоды, — добавил он с неуверенностью. Относительно возраста Александра, Даниэль так и не смог составить никакого мнения. Временами барон казался невероятно молодым человеком, особенно, когда дело касалось его исследований, в другие моменты, как сейчас, он вдруг превращался в старика. Подлинного же возраста Бишоп так и не узнал.       — Познать всё слишком рано — такой же удел, как не познать ничего: горький и бессмысленный. В жизни всё должно происходить вовремя.       — В вашей, видимо, всё случилось быстро?       — Почти, — уклончиво ответил барон. Он ловко орудовал ножом и вилкой, отрезая от своей говядины тонкие кусочки. — Можно сказать, я оказался виртуозом. Поэтому сейчас меня сложно удивить.       — Я вам завидую, — сказал Даниэль. — Иногда мне кажется, что я так и буду похоронен здесь. Мне всегда казалось, что Британский музей — сосредоточие знаний, что когда я отучусь в нём, я узнаю что-то такое, что изменит мою жизнь.       — Не изменило? — насмешливо спросил Александр.       — Увы. Сейчас я еду в Алжир и вновь жду от поездки чего-то невероятного, но уже заранее предчувствую разочарование.       — Напрасно, — ответил барон. — Способность удивляться сильно облегчит вам жизнь. И как я сказал, Алжир — лучше место, чтобы узнать ту самую тайну, о которой вы так грезите.       — Надеюсь, — Даниэль посмотрел на Александра с надеждой, как смотрит ребёнок на родителя, ожидая чуда.       — Потом, я ожидаю вас у себя, с легендами и историями о прошлом. Вы ещё помните, что дали мне обещание обязательно навестить меня? — Бишоп вежливо улыбнулся, кивнув. Он ещё не обсуждал предложение барона с профессором Янкуном. А если Даниэль собрался уехать из Лондона, стоило поставить об этом известность руководство и наставника.       — Боюсь, что с ворохом легенд я скорее приеду из Пруссии, — ответил Даниэль.       — Это верно, — согласился барон. — В деревнях ещё жив дух прошлого, уверен, вы услышите много интересного, если решитесь на прогулку по окрестностям.       Они отужинали и около десяти вышли из Буландже. Даниэль чувствовал лёгкую хмель и сытость. Единственное, что его огорчало — завтрашние лекции. За день Бишоп так устал, что желал бы лечь спать и забыться сном хотя бы часов на двенадцать, но утром у него были занятия, а потом профессор Янкун попросил его разобрать записи лекций предыдущих лет. Что-то подлежало уничтожению, что-то стоило освежить и внести в учебный план нынешних студентов.       — Я должен откланяться, — сказал Даниэль с сожалением. — Вечер был занимателен, и я благодарен вам, но у меня завтра утром занятия.       — Поедемте вместе, — предложил вдруг барон, кивая возничему.       — Нет, я лучше освежусь перед сном.       — Погода ужасная, а вы хотите идти вот так, — сказал Александр. — Будет крайне прискорбно, если вы простынете перед самой поездкой.       Бишоп посмотрел на барона, на возничего, чей вид выдавал нетерпение. На его лице читалось: «Господи парень, что ты ломаешься, садись уже». «Но это уже неприлично, — подумал Даниэль. — Он ухаживает за мной, словно я…»       Бишоп не успел додумать свою мысль, так как Александр довольно фривольно подошёл к нему и, подхватив под руку, повёл к кэбу.       — Я вижу, вы пьяны, дорогой Даниэль, — сказал он чуть насмешливо. — Я не прощу себе, если вы в таком состоянии пойдёте один. Вас могут обворовать.       Бишоп хотел возразить, сказать, что ни у кого и мысли не возникнет, что у Даниэля можно было бы что-то взять, но не стал этого делать. Властная рука барона и его уверенный тон заставили подчиниться ему, и Бишоп пошёл к кэбу, сев рядом с Александром. От барона исходило тепло, и Даниэль вдруг осознал, что на улице было невероятно холодно. Разомлевший после еды и вина, теперь он ощущал лёгкий озноб. Неосознанно придвинувшись к Александру, Бишоп не остался незамеченным.       — Вам холодно? — спросил Бренненбургский, озабоченно смотря на молодого человека. Салон кэба едва освещал масляный фонарь, и Даниэлю показалось, что на лице барона была едкая самодовольная ухмылка, а это беспокойство в его голосе было деланным. Бишоп поёжился, увидев глаза Александра. Такими они показались пугающими.       — Немного. Не беспокойтесь, это пройдёт, — ответил Даниэль, отворачиваясь от барона. Ему нравился барон Бренненбургский, очень нравился, это был самый неординарный человек, который когда-либо встречался Бишопу, даже профессор Янкун с его эксцентричностью не шёл ни в какое сравнение с бароном. И всё-таки было в Александре нечто отталкивающее, пугающее Даниэля. Иногда, в моменты, такие как сейчас, Бишоп не мог смотреть на него без содрогания.       — Вы слишком легко одеваетесь, — сказал вдруг барон. Даниэль поёжился и взглянул на Александра. Его лицо больше не выражало ни заботы, ни насмешки, вообще ничего. Оно было мертвенно бледным, сосредоточенным и абсолютно трезвым.       Они доехали до квартиры Бишопа за полчаса. Даниэль уже не чувствовал рук и кончики пальцев ног. Неприятнее холода было только молчание, которые вдруг создало вакуум и поглотило всё то приятельское расположение, которое буквально час назад витало между ними. Когда Даниэль выходил из кэба, неловко попрощавшись с бароном, Александр вдруг схватил его за руку и сказал:       — Извините меня за моё поведение, я просто расстроен своим скорым отъездом.       — Вы можете остаться здесь подольше, — сказал Даниэль, ощущая как рой мурашек, идущих от соприкосновения горячей руки Александра, распространяли по всему телу приятную дрожь и тепло.       — Без вас это не имеет смысла, — сказал барон, смотря Бишопу прямо в глаза. — Я надеюсь, что вы приедете.       — Дата приезда в Лондон ещё неизвестна, я даже не уверен, когда именно…       — Пообещайте, что приедете, — упрямо потребовал Александр совсем как недавно, когда просил у Даниэля экскурсию по музею. Бишоп, потерявший дар речи от такого напора, смог только кивнуть.       — Тогда я могу вас отпустить, — сказал Александр весело, высвобождая запястье Бишопа из захвата. — До свидания, Даниэль.       — До свидания, — ответил Бишоп. Он ещё некоторое время стоял на улице, смотря вслед экипажу. Даниэль чувствовал эфемерное тепло руки барона и ощущал потребность продлить прикосновение чуть дольше. А в кэбе барон цинично и деловито раздумывал о том, не перегнул ли палку, когда столь фамильярно касался Даниэля весь день. Англичане казались столь неприступными, а этот молодой Бишоп особенно.