Враже мой

— Прошу, милостивый князь, — худосочный парень раболепно склоняет голову. Высокий мужчина, чью блестящую лысину украшала меховая шапка, расшитая драгоценными камнями, даже не удостоил слугу взглядом и проследовал за двери, украшенные искусной восточной резьбой. Стены зала расписаны лазурной вязью, пол украшает сложная мозаичная кладка. Человек, сидящий в центре зала, на софе, обложенной шелковыми подушками, поднимает тяжелый взгляд серьёзных глаз. Парнишка быстро выскальзывает из двери, пролезает мимо князя, и, вытягиваясь по струнке и задирая нос, объявляет на весь зал: — Князь Новгорода — Александр! Новгородский князь кивает в знак приветствия и отдаёт тяжелую соболиную шубу парнишке. — Здравствуй, Чейни-хан, — раскатистым басом оглашает он. — Приветствую вас и ваш народ, великий князь, — значительно тише и как-то загадочно говорит хан. — Я приглашаю вас провести переговоры в обеденную залу, как говорят в вашем крае — в ногах правды нет. — Так и говорят, — сурово подтверждает князь. — Мирон, попрошу со мной. Такой же бритый мужчина с орлиным носом холодно кивает. Девушки, сидящие на подушках в ногах хана, легко улыбаются, звеня золотыми браслетами. — Абалбиск, накрывай столы, — командует хан, поправляя идеально сидящую чалму. — Будет пир!

***

Мирон разваливается на подушках, стягивая с себя душегрейку, подкладывая её под поясницу. От обилия ярких красок рябит в глазах, а звонкая музыка разлетается по обеденной зале. Пахнет густым кальянным дымом и приторными благовониями, бренчат браслеты на наложницах, а вино льется кровавой рекой. — Налей ещё! — громко командует раскрасневшийся князь, ударяя кубком о увитую растительным узором колонну. — Нам нечем заплатить за товар, караван с золотом из столицы попал в песчаную бурю, они вышли уже два месяца назад, и до сих пор не дошли до нас. Столица уже отправила новый караван, но они навряд ли дойдут до вашего отправления в Новгород, — по-восточному мягко и настойчиво говорит Чейни, отрывая виноград с огромной кисти. — Нет золота — нет и товара, — коротко и прохладно отвечает Мирон, едва пригубляя содержимое позолоченного бокала. Князь уже пьян, и оставлять его вести переговоры было бы не самой лучшей идеей, и Мирон прекрасно это понимает. — Но вы, как воевода, наверняка должны понимать всю неудачность ситуации, — мягко завещает хан. — Я все прекрасно понимаю. Но мы не отдадим товар, пока не удостоверимся, что все будет оплачено, — уверенно бросает воевода. — Я мог бы предложить вам отдать нескольких наложниц. Вы заберёте их с собой, а в следующий поход мы отдадим вам двойную сумму и заберём их назад. — Это уже звучит убедительнее, — коротко кивает Мирон. — Сколько человек вы дадите? — Десять. Вы можете выбрать сами. Вас интересуют лишь девушки, Мирон, или мне привести мальчиков? — на губах хана расплывается чуть заискивающая ухмылка. — Девушки, — холодно кидает Мирон, выдыхая кальянный дым. — И попрошу не паясничать. Не забывайте, что ваши границы все ещё нетронуты Крымским ханством только благодаря нашей дружине. — Я понял, — уже серьезнее кивает Чейни. — Как поживает князь Василий? — В его княжестве все спокойно, — уверенно отвечает Мирон. — Я прекрасно знаю, что вас интересует воевода Адиль, могли бы спросить сразу. Он в добром здравии и самом рассвете сил. — Он все так же не хочет перейти ко мне в услужение? — Он уже давно обосновался в Ярославле и не собирается уходить со службы у князя Ярославского, — прохладно отвечает Мирон. Мирон поворачивается, окидывая взглядом Новгородского князя, с довольной пьяной улыбкой облапывающего одну из наложниц хана. — Я не хочу показаться невежливым, — коротко замечает Чейни, нагибаясь к Мирону, — но светлейшему князю, должно быть, пора бы поспать. — Солидарен с вами, мудрейший хан, — коротко кивает воевода, вставая с подушек. Он подбирается к князю и приближается к его уху, тихо заявляя: — Саш, пойдём, бьюсь об заклад, если ты продолжишь — завтра мы не успеем выйти до полудня. — Ладно, Мир, уговорил, — пьяно улыбается князь. С Александром они были знакомы давно, и именно благодаря ему и его княжеской семьи Мирон смог выбиться из черни в люди, а впоследствии, благодаря особым талантам, стать главным воеводой личного княжеского полка. А с Сашей они так и сохранили тёплые дружеские отношения. — Князь-батюшка, лошади накормлены, сейчас отдыхают, мы готовы к завтрашнему выходу, — тараторит слуга. — Мы можем по постелям разойтись? — Гуляйте, — машет на них рукой князь. — Пойдем, Саш, — коротко повторяет Мирон, помогая мужчине подняться. — Да идем, идем. Мирон едва отводит светлейшего в покои, сплошь обитые бархатом и шёлком, а затем выходит в бесчисленные коридоры палат, в поисках места, где можно было бы уединиться и написать письмо, чтобы отправить голубя с посланием на родину. Он неспешно бредёт по бесконечной идеально уложенной мозаике, разглядывая ряды перетасованных между собой разноцветных квадратиков. Стены будто завлекают внутрь лабиринта, расцветая всеми оттенками синего благодаря лазурной вязи, освещённой лишь большими масляными свечами. В какой-то момент воевода вдруг понимает, что он понятия не имеет, где находится. Он толкает тяжелую резную дверь, заходя внутрь и замирая на пороге. Внутри вдоль стен расставлены золотые чаши, фарфоровые вазы с китайской росписью, точеные фигурки эллинистических богов, кусты белых роз, разномастные турецкие гвоздики, высокие яркие астры. От изобилия красок сильно рябит в глазах, но все спасает приглушённый свет свечей, расставленных только вокруг чего-то, вроде алтаря, где на стене вырезаны письмена на арабском. А перед всем этим, на коленях, низко склонив голову, сидит худосочный парнишка в одних лишь белых шароварах. Тонкие щиколотки стянуты цепочками золотых браслетов, руки увиты восточной вязью татуировок. Мирон осторожно делает пару шагов в сторону парня, затем ещё один, и ещё, пока под его ногами не сдвигается с тихим шорохом одна неудачно уложенная плитка мозаики, нарушая священную тишину. Безмолвие разлетается осколками хрусталя, а парень поворачивается, внимательно окидывая воеводу взглядом чистых глаз. — Тут довольно красиво, — коротко говорит Мирон, чтобы не оставлять это идиотское молчание. Парень просто пожимает плечами. — Как тебя зовут? — осведомляется новгородец. — Зачем тебе это? — бросает в ответ парень, вновь отворачиваясь к алтарю. — Ты знаешь, кто я такой, чтобы так дерзить мне? — чуть раздражённо фыркает Мирон. — Должно быть, один из русских, — просто отвечает парень. — Я воевода Новгородской дружины. Знай своё место, мальчик. Он никак не реагирует, они так и стоят: парнишка, отвернувшись к алтарю, и Мирон — глядя ему в спину. А затем за спиной воеводы скрипит дверь, а внутри появляется растрепанная голова здешнего слуги, быстро тараторящая: — Милейший, вы, должно быть, заблудились. Пойдемте, я провожу вас до ваших покоев. Мирону остаётся только кивнуть и проследовать к выходу, чувствуя спиной внимательный взгляд парня, что молился ночью у алтаря. Уже в покоях, лёжа на тахте, устланной мягкими подушками, он понимает, что так и не отправил голубя в Новгород из-за того парня-невежи.

***

Утром, пока князь трапезничает, Мирону достаётся незавидная участь — готовить дружину и слуг к отходу в обратный путь. Солнце едва выглянуло на свет божий из-за моря, а воевода уже стоит на ногах, раздавая указания. — Мирон, дорогой, прошу тебя в комнату гарема, там ты сможешь выбрать тех наложниц, что приглянутся тебе, — тихо говорит Чейни-хан, подходя со спины. — Пойдемте, мудрейший, — кивает Федоров, вешая на предплечье арафатку, которой в пути придётся замотать лицо от песка. Чейни-хан, заложив руки за спину, следует в сторону незаметной двери. За ней кроется огромная комната, полная разномастных девушек, одетых в легчайший шелк, едва прикрывающий точеные тела. Дым от кальянов и благовоний витает в воздухе, создавая лёгкий полумрак, в котором заманчиво блестят опьяненные лёгким дурманом глаза красавиц. Они все как на подбор хороши, но Мирону нужны самые лучшие, ведь русский товар требует самой высокой оплаты. — Эту. И эту. А ещё, пожалуй, эти две, — окидывая их внимательным взглядом, уверенно тычет он пальцем. Прекрасная смуглая зеленоглазая блондинка, легко облизывая верхнюю губу, выпрямляет тонкую ножку, звеня браслетами. — Эту, — указывает на неё воевода. — Тех трёх с краю. И вот ту, что дымит. — Уже девять, — напоминает хан, останавливаясь. — Кто будет следующ… Его слова утопают в тихом вскрике из-за крошечной никак не украшенной двери, явно ведущей куда-то в подвалы. — Кто кричит? — хмурится Мирон. — Это один из наложников, он сидел в ханской молельне, и вынужден понести за это наказание, — тихо отвечает одна из девушек. — Я хочу посмотреть, — решительно заявляет новгородец. — Нравится лицезреть жестокость? — язвительно улыбается Чейни, но проходит к двери, толкая её и пропуская воеводу внутрь. Мирон спускается ниже по ступенькам и останавливается, ошеломлённо поджав губы. Это тот самый, что нахамил ему у алтаря, да так тонко, что даже хамством в полном значении этого слова, это было нельзя назвать. И сейчас он терпит удары раскалённым прутом, напрягшись всем телом, а линия губ плотно сжата и болезненно дрожит, но в глазах читается непоколебимая твёрдость духа, что позволяет ему терпеть. Терпеть приносящие безумную боль удары, терпеть принадлежность собственной жизни кому-то. И вот голова безвольно повисает, а парень, кажется, теряет сознание от болевого шока. — Он будет десятым, — неожиданно даже для самого себя бросает Мирон. — Прекратите, уже достаточно. И так он уже дух испустил!

***

Слава открывает глаза, чувствуя, как рваные ожоги приятно холодит какая-то мазь. — Тебе повезло, — раздаётся знакомый голос чуть поодаль от него. — Где я? — хрипло спрашивает он. — Чем мне повезло? — Ты в своей комнате. Не лежи долго. Тебе нужно собирать вещи. — Зачем? Слава резко подскакивает на тахте, морщась от боли. — Тебя продали русским за товар. Прошу тебя, начинай собираться, князь Александр не потерпит опозданий. Теперь ты свободен, Слава. — Да разве это свобода? — резко рявкает он. — Это лишь её иллюзия, Аба! Здесь у меня хотя бы есть ты, а там что? Там лишь русские с их варварскими традициями! Я никуда не поеду, пусть лучше меня изобьют до смерти!!! Абалбиск осторожно присаживается на краешек тахты, обнимая его за плечи. — Жизнь конечна, а смерть и есть конец. Раз Аллах распорядился так твоей судьбой, значит так надо, и это испытание приведёт тебя к светлому будущему. К тому же во время следующего похода ты вернёшься сюда, а заместо вас русским заплатят золото, над которым они так чахнут. А я буду ждать тебя здесь, друг. — Но я не желаю быть чьей-либо игрушкой, Аба, — на порядок спокойнее, и даже как-то удрученно говорит парень, принимая поданную другом одежду. — В России должно быть холодно сейчас, возьми одежды потеплее, — тихо советует Абалбиск, игнорируя последнюю реплику и отворачиваясь, чтобы не видеть полные горького отчаяния глаза друга.

***

— Князь-батюшка!.. — Замолкни, окаянный, — шикает Мирон, — он почивает. Чего хотел? — Дак узнать! Когда прибудем на другой берег? — К вечеру до причала доберёмся, а к полуночи тронемся на лошадях в сторону дома, — отвечает воевода. — А теперь пропади пропадом, чтоб глаза мои тебя не видывали! — Почто ты так с ним? — осведомляется из угла один из десятников. — А чего он кричит с порога, коли князь в каюте отдыхает? — раздражённо фыркает воевода. — А ты, Фарафонов, не в свои дела нос не суй — откусят. — Гневный вы сегодня, Мирон Янович, — коротко бросает другой десятник, усмехаясь и выпуская дым от выкупленного в ханстве кальяна. — Старуха — в каждой бочке затычка, — улыбается Гена, почесывая уже обрастающий жесткой щетиной подбородок. — Задымил тут все, дальше носа своего не видно. — Закончили трепаться не по делу, — прерывает болтовню воевода. — Кто рабов последний проверять ходил? — Я, — отзываются откуда-то слева. — Как там? — Девицы сидят, хохочут, жемчуга свои обсуждают, один косматый в углу сидит, накрылся своим цветастым балахоном с головой и молчит, как рыба, ни ест, ни пьёт, — рассказывает дружинник. — Да говорю я — прокажённый он! — кидает дружинник с другого конца каюты. — А ну цыц, проприкрывали варежки! — рявкает Мирон. — Дай волю только языком потрепать! Как бабы базарные, ей богу! — Устали все, Мирон Янович. Привалов уже второй день не было, дежурим то у князя, то у рабов, только и остаётся, что языком молоть, — разводит руками Старуха. — Ничего, глядишь — доберёмся до наших берегов, да у крымчан остановимся, — вздыхает Фарафонов. — Ладно, оставьте двоих тут, а остальные по койкам, до рассвета можете отдыхать, но вместе с солнцем чтоб как штык на посту, ясно? — устало распоряжается воевода. — Мы со Старухой останемся, десятники как-никак, а работка не пыльная, кто нас в море-то тронет? — завещает Гена, устраиваясь поудобнее. — Канайте, парни, пока Мирон не передумал. — Поняли, — в один голос выдают все восемь дружинников, поднимаясь на ноги. — Да что ж вы так орете-то все? — сокрушенно качает головой воевода. — Разбудите князя — так он вам говорилки и позакрывает…