Враже мой

После полуночи море становится буйным, а волны безжалостно хлещут по бортам. Все уже давно спят, даже Мирон с Фарофоновым вырубились, благо спали они чутко, и беспокоиться за сон князя не приходилось. Один Старуха сидел, то и дело поправляя отросшую бороду и потерянно оглядывая палубу. Поэтому лишь он один встал, когда мимо проскользнула бесшумная тень. Он идёт осторожно, вынув из-за пазухи кривой нож, выкупленный когда у турков по дешевке. Тень бесшумно проскальзывает к бортику, перегибаясь через бортик и явно глядя на беспокойные волны, а затем выливает что-то из кувшина и начинает толкать по облитому полу грубо сколоченный деревянный плот. Старуха, пользуясь моментом, покуда тень стоит спиной к нему, подходит чуть ближе и касается рукой той жижы, что ночной беглец вылил на пол. Масло. Очевидно, чтобы бесшумно скользило. — Куда собрался? — рявкает Лопатин. Парень, — а теперь Старуха уверен, что это именно парень, — резко дергается и оставляет плот, убегая за ящики с провизией. Но десятника таким не проведёшь, Лопатин без единого шороха выскальзывает с другой стороны и хватает парня за плечо. Тряпьё, которым он перемотан, соскальзывает с лица и открывает вид на испуганный и агрессивный одновременно взгляд. — Ух ты ж, наложник! — искренне усмехается Старуха. — Неудачное время для побега ты выбрал, дорогуша. — Да лучше я сдохну, чем буду жить в рабстве! — резко выплевывает парень. — Отпусти меня!!! Он вырывает запястье из захвата и отчаянно кидается в сторону бортика, явно собираясь прыгать. Лопатин успевает схватить его буквально за секунду до того, как он упадёт вниз. — Э-э! Никуда ты не пойдёшь! Наложник отчаянно дергается в стороны, но крепкий десятник обхватил его руками и ни на секунду не расслабляя хватки. — Отпусти меня, я не хочу так жить, ты не понимаешь, что значит быть несвободным! Убери свои руки, русский!!! — Успокойся, — холодно командует Лопатин. — Как тебя зовут? И парень вдруг обмякает в чужих руках, опуская тяжелый взгляд на деревянный сруб палубы. — Слава, — едва слышно выдыхает он. — Вот и не ори, Слава, а то всех перебудишь. А под горячую руку Мирона попасть — как пить дать. Ты рано или поздно все равно вернёшься на родину. — Не хочу я на родину, — тихо сообщает он. — Я хочу жить свободным. — Да кто ж не хочет-то? — разводит руками Старуха, выпуская парня. Тот лишь на секунду поднимает на Старуху затравленный взгляд, а потом неуловимо быстро кидается к бортику вновь. На это раз успеть становится в разы тяжелее, но перспектива потерять доверие воеводы, и уж тем более — князя, подгоняет Лопатина. — Со мной будешь сидеть, — отрезает Старуха. Он отводит того к двери, ведущей в каюту князя, отдаёт в руки душегрейку и садится рядом, да так, что беглец ни в жизнь не выберется. — И что ж ты, самогубец, в море кидаешься, а? — приподнимает бровь десятник, складывая руки в замок на колени. Парень молчит. — А Славой тебя как назвали? — Маму прошлый хан из России привёз. — Потише, говорю же, за стенкой воевода наш дрыхнет. Коли вдруг проснётся — тебя увидит. А коли увидит, спросит, что ты тут делаешь. А мне ответить придётся, сечёшь? И второй раз он спасать тебя побрезгует. — Второй? — хмурит лоб Слава. — Так ты не знаешь, что ли? Он же тебя из-под кнута вытянул. Пожалел, может. Сказал, что с собой возьмет десятым. — Вот оно как, — резюмирует наложник. — А что он, ко всем так добр? На этих словах парень кривится, будто бы что-то не то сказал, но не поправляется. — Окстись, друже. Мирон грозен и страшен. Попробуй ему слово поперёк приказа сказать — голову откусит и не подавится. Но вообще он мужик хороший, понимающий. Но как воевода — жёстче не найти. — Прямо таки весь такой правильный? — Да не то слово. Аж жутко становится. Вот я давно уже Фарафонову говорю — не бывает таких, хоть ты тресни. Изъян должен быть, хоть слабинка какая-то, но десяток лет уж его знаю — и ничего, — пожимает плечами Старуха. — А тебя как зовут? И кем ты приходишься? — осведомляется наложник, вытягивая утянутую золотыми браслетами ногу вперёд. — Десятник я. — Это как? — Это я заправляю десятью дружинниками. А звать Костей Лопатиным, правда обычно Старухой кличут. — А почему? — Потому что треплюсь много, Мирон говорит — как баба базарная, вот и зовут так. Слава вновь молча кивает и укладывает голову на руки. — Ты бы не надумывал себе лишнего — князь вас бить не будет, он у нас на самом деле добрейшей души человек, а воевода под князем ходит, потому бояться-то и нечего. Так что отныне, считай, ты и не совсем в рабстве. Сиди себе, не возникай, ешь на чужих харчах и жди, пока назад хану вернут, — разглагольствует Лопатин, но его уже никто не слушает. Парень просто едва слышно сопит, спрятав лицо. — Буйный какой, — только и усмехается Старуха.

***

— Запрягайте коней, дурачьё! — рявкает Мирон, утирая пот со лба. Жара стоит страшная, ветер хлещет горячими волнами по лицу, а местность вдали дрожит, расплываясь перед глазами. — Сади того с собой, — тихо бросает Старуха Мирону. — Он буйный, вдруг спрыгнуть решит на скаку? — Понял, — коротко кивает воевода, оглядывая скрутившегося на земле около камня парня. — Все готовы? — Да, Мирон Яныч, — кивает Фарафонов. Мирон подводит коня к сидящему на земле наложнику и коротко бросает: — Садись. Едем. Тот никак не реагирует. — Эй, ты помер, что ли? Отвечай, когда с тобой говорят. Тот сидит, будто неживой, не колыхнется, как изваяние. Мирон нагибается ниже, опускаясь на корточки около наложника. — Ты меня… Он вдруг резко поднимает голову и твердо заявляет: — Оставьте меня тут. — С чего бы это? — хмыкает Федоров. — Оставьте, чего вам стоит? — Не положено, — отрезает воевода. Глаза у Славы вдруг становятся бесовскими, огромными и наполненными искренним рвением: — Оставьте меня здесь, я же жить хочу, жить как человек, а не как придворная скотина, что из рук в руки кочует и места себе не находит! Оставьте, Мирон, вы же уже один раз сжалились надо мной, так сжальтесь во второй! На один голодный рот меньше, да и кому лишний человек в походе нужен? Он хватает Мирона за рукава рубахи и встряхивает, колошматя из стороны в сторону, будто куклу тряпичную. А в глазах горит все тот же огонь. — Да что ты возишься-то с ним? Взял за шкирку — да посадил и вся проблема! — ругается князь. Мирон глядит сначала на князя, а затем вновь в бешеные глаза парня, и тихо, но твёрдо настолько, насколько он сейчас может, говорит: — Сядь и едем. Возражения не принимаются. А не то будешь наказан. Последние слова вдруг встают поперёк горла. Мирон видит, как парень поникает, бесчувственно поднимаясь на ноги и садясь на коня. Воевода лезет следом, устраиваясь в седле за спиной наложника и беря в руки поводья. — Вы демон, — тихо выдыхает Слава, но Федоров все слышит. И горько усмехается, сглатывая ставшую вязкой слюну. Он обгоняет дружинников, за чьими спинами сидят наложницы, ровняясь с князем. — Косматый, ты что насупился? — бросает Александр, легко улыбаясь. Он молчит, игнорируя происходящее и даже не поворачиваясь. — К тебе князь обращается, отвечай, — уже настойчивее вторит князь Новгородский. — Ответь, — так, чтобы слышал только наложник, шепчет Мирон. — Ответь, а не то князь может из себя выйти. А тогда тебе не жить. Слава вздрагивает, но все так же молчит. — Прости его, князь, он неграмотен и невежествен, да и дорога долгая утомила, — извиняется за парня воевода. — Не вели наказывать, в дороге несподручно будет. — В первый раз прощаю. Но ты, Мирон, клялся мне головой за него отвечать, помнишь? — Помню, Саша, помню, — мягко кивает новгородец. — Жарит солнце, а с чего — непонятно, — жалуется Фарафонов сзади. — А в Новгороде холодно сейчас. Этих одеть ещё надо будет. — Оденем, — кивает Мирон. — До киевлян доедем, там и оденем, нечего казну на вражеских рынках растрачивать. — И то верно, — пожимает плечами Гена. Кони идут по бесконечной жаркой степи, пока ещё бодро переставляя копыта в сторону севера. Осталось лишь несколько дней до княжества.