Враже мой

Нарек идёт немного вприпрыжку, ноги увязают в рыхлом снегу, а Старуха то и дело вытирает нос, на который постоянно падают раздражающие снежинки. — Да сплюнь! Правда все так? — хмурится Лопатин. — Точно тебе говорю, брат. Я потому и пошёл в провожатых, лишь бы на родину не возвращаться. Там же так ни за что и прирежут, коли чем не угодишь. — Жестоко, — кивает Костя. — А ты не думал тут и остаться? Я бы помог тебе устроиться тут куда-нибудь. — Так я ничего делать-то не умею, — смеётся кавказец. — Разве что готовить, и то только нашу кухню. — Ну так вот! Поваром при дворе, почему нет? Уверен, князь с удовольствием кавказской кухней угостится. — Ты это серьёзно? — изумляется Нарек. — Да, а чего нет-то? — кивает Старуха, но его прерывает окрик сзади. — Лопатин, черт рогатый, а ну погоди! Костя аж на месте подскакивает, но потом оборачивается и видит вдалеке фигуру воеводы вместе с высоким тощим наложником. — Это вот он воевода, про которого я тебе рассказывал, — тихо поясняет Старуха кавказцу, а потом оборачивается и кричит, останавливаясь, — доброго вечера, Мирон Яныч! Федоров со своим спутником быстро приближаются и останавливаются совсем рядом. — Нарек, рад знакомству, — приветствует воевода, пожимая кавказцу руку. Тот же немного смущается и внимательно разглядывает совсем не по-русски загорелого парня, что идёт рядом с Мироном. — Взаимно, Мирон Янович, наслышан я о великой Новгородской дружине, — чуть кланяется Нарек. — А это кто с вами? — Мое имя — Слава, — тихо отвечает парень, не поднимая глаз. — Это наложник княжеский, — поясняет воевода, следуя вперёд. — Вы куда идете-то? — Так прогуливаемся, Мирон Яныч, — улыбается Старуха. — Думали до площади дойти, там, говорят, сегодня архиепископ будет народную проповедь вести. — Публичную, может? — поправляет Федоров. — Ну вы то в словах книжных лучше меня смыслите, Мирон Яныч, — пожимает Костя плечами. — А вы с объезда возвращаетесь? — Так и есть, — кивает воевода. — А чего ж не на санях? — Пешком пройтись по городу решили. — Ступайте на базар, мы как раз привезли специй разных, пряностей, сладостей, — советует Нарек. — А вчера из Тулы три телеги приехали, — добавляет Лопатин. — Лавку с пряниками поставили, топоры, мечи тульские продают. Сталь каленая, острая, я вчера там нож кривой присмотрел. — Ну так нам же все равно в одну сторону, — пожимает плечами Мирон. — Пойдем, посмотрим.

***

Базар шумит, гудит, отовсюду слышится: «подходи! налетай! не скупись на наш товар!» Слава то и дело останавливается у очередной лавки, разглядывая то платки с причудливым растительным узором, что Мирон называет «павлопосадскими», то цыплят, жмущихся друг к другу в сколоченном из досок ящике, сидя в тряпьё, что подложено заботливой теткой, чтобы те не замёрзли, то следом за воеводой отходит к лавке с оружием, осматривая непривычно большие и тяжелые топоры, то дорогие здесь сухофрукты, привезённые с юга. Мирон же улыбается чаще, чем во все другие дни и покупает тульских пряников, отдавая их наложнику на пробу. И они оказываются очень даже вкусными. И Слава вновь ловит себя на мысли, что есть во всем этом что-то очаровательное: то ли звон колоколов в церкви, что прямо около базара, то ли скрипучий снег под ногами, то ли снующая между ног ребятня, а может и громкоголосые торговки, или глиняные игрушки-свистульки. — Хочешь что-нибудь? — коротко спрашивает Федоров. — Не знаю. Хочу, но тут вряд ли что-то такое есть, — пожимает плечами парень, чувствуя неловкость от того, что воевода так печётся о нем. — И что же ты хочешь? — чуть улыбается и щурится Мирон. — Яблоко. Только свежее, а не сушеное, — тихо говорит наложник. Мирон озадаченно хмурится и окидывает торговые ряды внимательным взглядом. — Их тут нет, не надо переживать об этом, — мгновенно отнекивается Слава. — Сейчас ведь в России зима, а зимой же ничего не растёт… Мирон прикусывает губу, а потом коротко спрашивает: — Ты не замёрз? Вечер уже. — Только руки замерзают, — честно признается наложник, потирая друг о друга ладони сквозь варежки. — Давай сюда, — выставляя ладонь, требует Федоров. — Возражения не принимаются. Парень чуть смущается, но подаётся вперёд, кладя пальцы в тёплые руки Мирона. Тот осторожно растирает их, а следом подносит к губам, опаляя тёплым дыханием, отогревает, и после отдаёт одну, а левую прячет себе в карман. Наложник трясёт головой, пытаясь вернуть назад то холодное отношение, смешанное с ненавистью, что он испытывал к новгородцу вначале. — Слушай, ты, мне кажется, замёрз совсем, — тихо говорит Фёдоров. — Да нет, тепло ведь, пальцы одни холодные, — качает головой парень. — Нет, ступай-ка в палаты, я скоро вернусь, — бросает Мирон. — Как дойти знаешь? — Церковь обойти, а с другой стороны палаты должны быть, — тихо отвечает Слава. — Вот и добро на том. Ступай, — повторяясь, завещает воевода, скрываясь в недрах базара между лавками. Слава лишь смотрит ему вслед, чувствуя тяжесть где-то внутри груди, а затем, будто бы очнувшись ото сна, уходит под вопросительный взгляд бабки, стоящей около лавки с рыбой. Куда же воевода опять сбежал, что скрывает и недоговаривает наложнику и почему? С другой стороны, Карелин и в жизни не сомневается, что останется всем русским чужим, один лишь Мирон то проявляет к нему доброту, то вновь уходит, да ещё и кажется так, словно наложник сам в этом виноват, словно сказал что-то не то или подошёл слишком близко. На воротах в палаты стоит Фарафонов, сжав в руках короткий топор и покачиваясь с мыска на пятку. По мере приближения наложника к дверям, тот едва ли не скачет с ноги на ногу от мороза, а завидев его, кричит: — Вечер добрый, косматый! Кто ж это тебя одного гулять-то выпустил? — Мирон Яно… — начинает он, но осекается. Ведь и впрямь — почему его отпустили одного, без надзора и присмотра, особенно учитывая те неоднократные попытки побега, что он предпринимал? Слава потирает замёрзшие вновь ладони, думая о том, что сейчас рядом нет воеводы, который смог бы помочь ему согреться. — Что-то Мирон Яныч совсем раздобрел, — с беззлобной улыбкой покачивает головой десятник. — Лады, проходи. Слава только окидывает взглядом мужчину, проходя дальше. Не нравится он ему, хоть и Мирон явно отдаёт этому парню предпочтение. По лестнице снуёт прислуга, готовящаяся к ужину, под окном на заднем дворе, в княжьем саду тетка выбивает дорогой палас, что обычно лежит на парадной лестнице, конюх Степан сидит в углу, уныло подперев подбородок в ожидании кого-нибудь из придворных, кто пожелает отправиться на конную прогулку, что, по сути, безуспешно, ведь ужин местные жители пропускают крайне редко. Слава медленно поднимается по лестнице на четвёртый этаж, заходя в покои воеводы, где он тоже живёт, покуда пребывает в России, и переодевается в сухое, стягивая с осторожностью бушлат, засыпанный сплошь налипшим снегом. Он секунду медлит, но решает одеться в привычное — шаровары и почти невесомую шёлковую рубаху без рукавов. В покои быстро стучатся, а затем появляется вихрастая голова Ванька — сына домоправителя. — Прошу спускаться к ужину! Слава только кивает и мягко ступает по коврам босыми ногами в сторону чёрной лестницы, чтобы в тишине дойти до малого обеденного зала. За столом уже сидят другие наложницы, Гадюка, давно знакомый Славе мужик в шапке, скрывающей бритый затылок — Папа Гусь, князь же разговаривает со слугой, стоя возле стола. Наложник осторожно отодвигает стул и садится, складывая руки на коленях. — А где Мирон-то? — спрашивает Александр, садясь за стол. — Черт его знает, — передергивает плечами Гадюка. — Он где-то на базаре, — тихо подаёт голос Слава. — В разговор с князем рабу вступать не надлежит, коли князь сам к нему не обратился! — резко одёргивает Славу Папа Гусь, грозно глядя из-под валяной серой шапки. — Так я же за общим столом сижу, — бросает с вызовом наложник, недовольно поднимая взгляд. — Ты мне хамить удумал?! — ударяет по столу кулаком Гусь. — Чтобы мне, потомственному боярину, всякая чернь слово поперёк вставляла?! — Гусь, друже, поумерь свой пыл, — тихо просит Гадюка, отхлебывая чай из огромной кружки. — Ещё чего! — никак не может утихомириться боярин. — Сейчас тут Мирона Яновича не сидит, чтобы тебе вовремя рот затыкать, да извиняться перед всеми за твою душу! А ну в ноги, и моли прощения! Слава долго и упрямо смотрит в глаза мужчине, чувствуя, как закипает внутри ярость, а с языка готовы сорваться те дерзкие и колкие фразы, из которых соткано естество парня, но которые он старательно подавлял все время пребывания на Руси. — У тебя есть минута на то, что пасть ниц и молить о прощении! — напоминает Гусь, сводя брови к переносице. Слава поднимается на ноги, обходя стол и становясь совсем рядом с Папой, но вместо того, чтобы упасть на колени, наклоняется и с язвительной улыбкой выпаливает прямо ему в лицо: — Да пошёл ты. В глазах придворного сменяется десять различных эмоций за секунду, а потом он хватает парня за грудки, тряся в сильных руках так, словно дух из того пытается вытрясти. — Да что ты себе вообще позволяешь?! — А вы себе что позволяете? — выплевывает наложник. — Или я, по вашему, не человек? Гусь останавливается, а затем разъяренно сводит брови к переносице и замахивается. Удар. Голова отлетает в сторону. Слава потерянно прижимает ладонь к мгновенно покрасневшей щеке. — Что здесь происходит? — раздаётся голос со стороны дверей. Все сидящие за столом оборачиваются на воеводу, молча вставшего при входе. — Прошу, прежде всего, прощения за опоздание на ужин, светлый князь, — чинно кивает он, не двигаясь. — А теперь повторю вопрос. Что здесь происходит? — Хамит мне раб княжеский, — прохладно сообщает Папа Гусь. — А вы, сударь, забыли, кажется, что эти наложники — залог за товар, и если мы вернём их в нетоварном виде — обещанных денег мы не увидим, — почти шипит Федоров. — И вправду, — перенимает слово князь. — Отпусти его, Гусь. Дворянин делает шаг назад, недовольно глядя на Славу. Тот только шумно дышит, не сводя взгляда с ударившего его мужчины. — Идем, — резко приказывает Мирон, разворачиваясь. — Прошу простить, князь-батюшка, но я не голоден. — Ступай, — машет рукой Александр, чуть щурясь. Впервые на его веке Мирон встал на защиту кого-то так просто, хоть и замаскировав все под заботу о государевом имуществе. И это кажется князю странным, особенно от вечно сурового и холодного воеводы.

***

Слава идёт молча, сжимая пальцы в кулаки. Собственная гордость не позволяет ему сказать воеводе «спасибо», ведь если бы Мирон не пришёл — Карелин бы точно дал сдачи, и навряд ли бы этом пожалел. — Зачем затеял ссору? — коротко спрашивает Федоров, захлопывая дверь своих покоев. — Он оскорбил меня. А я точно такой же человек, как и он. — Бояре так не мыслят, — покачивает мужчина головой. — Они себя считают больше чем просто людьми, а главнее для них лишь князь да я. А потому не лезь лишний раз, покуда не просят. Я не порицаю, а советы даю, чтобы ты не подумал. Просто тебе самому так проще будет. Наложник только лоб хмурит да губу кусает. Ему негоже уподобляться раболепному народу, что слова поперёк сказать не смеет. Слава терпеть лишнего не будет, он точно знает, что и раб и боярин из одного теста слеплены. — У меня для тебя кое-что есть. Наложник с интересом поворачивается к Мирону, а тот же за пазуху лезет, доставая оттуда небольшой холщовый мешочек и притягивая его Славе. Тот залезает внутрь рукой и достаёт два красных, налившихся соком яблока, так и глядя на них с замиранием сердца. — Где вы их достали-то, Мирон? — искренне улыбаясь, спрашивает парень. — Они же стоят небось безумных денег, а уж о том, как их найти в январе, я и вовсе молчу! — Не важно, — лицо вроде каменное, а в глазах его что-то теплится, доселе наложнику не знакомое. — Спасибо, — на порядок тише говорит парень, подходя ближе к Мирону. — Не за что, — так же тихо отвечает воевода, распрямляясь и оказываясь к парню совсем вплотную. — Мирон. Я могу кое-что спросить? — Говори, — хрипло бросает Федоров, не двигаясь. Их почти ничего не разделяет. Мирон вообще не знает, как быть сейчас, когда сердце стучится быстрее, и где-то в горле пульсом отдается, а руки подрагивают, мучительно избегая касаний к коже стоящего совсем рядом парня. — Вы действительно остановили Папу Гуся только из-за того, что я ваш залог за товар? Только не лгите, я пойму любой ответ. Воевода неслышно вздыхает и, наконец, решается, обхватывая тонкие запястья наложника грубыми, сбитыми от рукоятей оружия пальцами. — Нет. Я остановил его только потому, что не хочу видеть, как он быть тебя будет. Пальцы Славы легко поднимаются и проскальзывают по гладко выбритой щеке, невесомо касаются, а на предплечье глухо звенит в тишине золотой браслет. — Мирон… Мне… — Делай что хочешь, — тихо бросает воевода в ответ на просительный взгляд парня. И Слава делает. Да так, чтобы Мирон об этом ещё всю жизнь думал, да горел потом в аду за такие выходки.