Враже мой

— Князь-батюшка, Мирон Яныч!!! Двери бесцеремонно распахиваются, а на пороге появляется взмыленный дружинник из шестой десятки с зашуганными глазами. — Что случилось? — коротко и сурово осведомляется Мирон. — Беглец у нас! Подошел к калитке нашей, без коня, весь в снегу, закутанный по глаза, и говорит, мол «я гонец княжий, иду в Архангельск», ну и проскочил, а мы покуда опомнились, что гонец-то вчера выходил, он уже и прошмыгнул за город! Не вели казнить, светлый князь!!! — Какая погода? — почти сразу спрашивает Мирон, резво поднимаясь на ноги. — Так метель, Мирон Яныч! Мы потому и подумали, что не мог по такой погоде князь разрешить гонцу идти! — Все проворонили, тупицы! — рявкает Мирон. — Вернусь — не сносить вам головы! Он накидывает полушубок, резво подзывая к себе конюха. — Дык нельзя коня, Мирон Янович, загубите животину по такому снегу! — разводит руками конюх. — Пешком пойду! — отрезает Федоров. — Куда пойдешь, Мир? Ты как уйдёшь, так там и останешься! — забывает о субординации князь. — Сиди ты, не рыпайся, авось и не помрет он! А если помрет, так пусть помирает один, ты-то куда? — Да не могу я так, Саша, он же человек живой! — почти срывается воевода. Гости и княжие придворные испуганно наблюдают за перепалкой на повышенных тонах. — Никуда не пойдёшь, я сказал! Ты мне с малолетства друг, не пущу! — Позвольте, княже, — встревает в разговор Адиль. — Мирон уже не дитё, и сам хозяин своей души. Коли он так решил, вам его никак не остановить. Но я с ним пойду. — И я, — подаёт голос Старуха. — Этот косматый с самого начала и моей головной болью был, да и искать втроем его легче будет. Князь сжимает ложку в руке так, что та даже гнётся немного. — Воля ваша, — наконец выдыхает он. — Только возвращайтесь быстрее, чтобы от греха подальше не замело. — Как только, так сразу, Саш, — тихо говорит Мирон. — Одна нога здесь, другая там, княже, — бодро отзывается Костя, застегивая душегрейку.

***

Холод забирается под шубу, под рубаху, ощупывая липкими неприятными лапами худой живот. Слава шипит, проклинает Россию с её зимой, спотыкается о коряги, скрывшиеся под снегом, но идёт и идёт, едва превозмогая бьющий в лицо ветер. Где-то там, вдалеке, за пределами Новгородских земель лежит такая заманчивая и безумно желанная свобода. А он ведь даже не знает, что эта самая свобода из себя представляет, ведь он родился уже в рабстве. Должно быть, его уже ищут, а может и не ищут, ведь какой безумец пойдёт в леса в такую метель. А ведь Мирон пытался быть ему другом. Но свобода ценнее мнимой дружбы. Так Слава думает. Нет ни любви, ни дружбы, а свобода — вот она, впереди, только бы дойти. Ноги почти не держат. На пальцы уже можно даже не пытаться дышать, их просто будто бы нет. Снег застилает глаза, а дыхание с каждой секундой становится все холоднее и холоднее. Слава делает ещё шаг, хватаясь за ствол, но ветер не знает сопротивления. Наложник падает на колени, а затем валится вперёд. По щекам текут горячие-горячие слезы, смешиваясь с холодными снежинками. В этот раз у него нет сил встать.

***

— Мир, сохраняй спокойствие, — тихо говорит Адиль, похлопывая воеводу по плечу. Они, наперевес с фонарями и короткими острыми ножами, втроем ступают по снегу в непроглядной тьме. — Фу ты, темно — хоть глаз коли, — ругается Старуха. — Не найдём мы его, Мирон Яныч, только замёрзнем тут насмерть сами. — Не нагнетай, Лопатин, — отрезает Федоров, проваливаясь в снег по колено. — Тут дольше получаса не пройти, ветер слишком сильный, — тихо замечает Адиль. — А он ещё и к морозу непривычный. Разделиться надо, черт его знает, куда он побрел. — Хорошо. Вдруг кто почувствует, что идти больше не может — сразу в сторону ворот идите, — командует Мирон. Десятник и Ярославский воевода кивают и расходятся в стороны, а Федоров бредёт вперёд. Ветер несёт колючую поземку в глаза, а идти становится почти невозможно уже спустя десять минут. Но Мирон идёт, сквозь сугробы, огибая поваленные еловые стволы. Как же надо ненавидеть свою жизнь, чтобы выйти в такой лютый морозище? Как же сильно он хотел сбежать? Мирона изнутри змеем гложет осознание того, что он не смог: не удержал, не помог, не сберёг. А должен был, ведь это именно он захотел вытащить наложника из халифата, ведь это он не сумел смотреть на то, как парня избивают за малейшую провинность. Но он не смог. Огонек в фонаре нелепо дрожит, будто вот-вот потухнет один среди ледяного царства, где сплошь лишь снег и ветер. Мирон натыкается на что-то ногой вновь, и ругается сквозь зубы, нагибаясь, чтобы откинуть это подальше со своего пути. Но под меховой перчаткой обнаруживается оледеневшее тело. Федоров мгновенно опускается в сугроб, стряхивая слой снега, что намело за то время, пока он тут лежал. Ресницы уже давно покрылись коркой льда, глаза закрыты, а дыхание настолько слабое, что Мирон чувствует его, лишь прижавшись ухом к чужой груди. Единственное, что приходит на завьюженный ум — растереть ему ладони, стопы, пододеть под ему под шубу свою телогрейку, а сверху закутать в собственный полушубок. — Адиль, Костя!!! — ревет Мирон, стараясь перекричать вой ветра. Пару минут царит оглушительная буря, в которой Федоров понимает, что в одиночку он его до города не донесёт, нет ни ответа, ни привета, но потом недалёко раздаются тяжелые шуршащие шаги, скрип снега, а потом появляется высокая фигура ярославца. — Слава богу, — тихо резюмирует тот, помогая поднять тело парня. Мирон несёт наложника под одно плечо, а Адиль — под другое. Из-за голых веток выбирается Лопатин. — Вы сами дойдёте? Я, пока бродил, на путников наткнулся, они в бурю попали и заплутали. Я их отсюда выведу, — рассказывает Старуха. — Откуда шли? — хрипло осведомляется новгородский воевода. — Говорят, что с Кавказа. Со специями идут. — Иди, — только и кивает Мирон, заливаясь кашлем.

***

— По-братски, друже, — устало улыбается кавказец дружиннику, что провожает их до ворот. — Да негоже людей-то в метель кидать, — разводит руками Лопатин. — Тебя звать-то как, брат? — Нарек, друже, — отвечает парень. Кавказец весьма щупловат, слишком тощий для воина, но и на торгаша на вид непохож. — А ты кем будешь-то? — спрашивает Старуха, шмыгая носом. — Провожатый я, брат, — бросает Нарек. — Путников вожу за золото. — Не замёрзли? — Ну замёрзли, как тут не замёрзнуть, — разводит руками кавказец. — Далеко идти-то? — Скоро придём, — улыбается Лопатин, закрываясь от ветра. — Скоро придём.

***

Слава открывает глаза, иступленно и потерянно глядя на бесконечную белую дорогу, покрытую следами множества сапог и валенок. Он чувствует, как собственное окоченевшее тело начинает подавать признаки жизни, а с обоих сторон его греет живое человеческое тепло. — Где я? — даже язык онемел от холода и отказывается слушаться. — Держись и не рыпайся. И так еле плетёмся, — грубовато отрезает смутно знакомый голос. — Мирон, ты как? Сил поднять голову нет. — Тяжко. Далеко идти не смогу, — отвечают слева намного более знакомым охрипшим голосом. — Скоро дойдем, брат, держись. Слава дергается и с усилием поднимает голову, оглядывая восстающие перед ним палаты. И вот его свобода на глазах разлетается прахом. Только он почему-то впервые больше рад, что жив, нежели расстроен, что затея не удалась. Тяжелые веки слипаются. Все тело начинает гореть от холода вновь. Он закрывает глаза, а голова вновь падает на грудь.

***

Руки болезненно дрожат. Слава чувствует эту дрожь и открывает глаза, хватая ртом воздух. Перед глазами ставший привычным деревянный сруб потолка. — Очухался? Слава чуть привстает, чувствуя, как ноет потрескавшаяся от сильного обморожения кожа. Мирон сидит на табурете напротив его кровати, закутавшись в тяжелый бушлат и потягивая клюквенную наливку прямо из деревянной плошки. Наложник видит, что он продрог до костей, а потому сидит, сжавшись, так и не в силах согреться. — Я знаю, что ты сейчас скажешь, — тихо продолжает воевода. — Что, мол, ты бы лучше в метели сгинул, и вообще зачем я тебя искать пошёл. Поэтому можешь ничего не говорить — я не буду спрашивать. Только скажи спасибо Старухе и Адилю, которые со мной подорвались тебя искать. Слава молчит. Его мучает неловкое, неведомое доселе чувство стыда за свой поступок. Стыда за то, что всполошил весь княжеский двор, за то, что ему пришлось принять чужую помощь, за то, что Мирон сейчас кутается в бушлат, ведь снял с себя тёплую одежду, дабы спасти наложника от верной смерти на морозе. А ведь он наверняка отморозил себе руки. Федоров тоже молчит, хоть он и мог бы сказать многое. — Мне следует извиниться? — без всякой дерзости спрашивает Слава, прикусывая губу. — Тебе следует делать то, что посчитаешь правильным. Пару секунд они заседают в угрюмом молчании, а затем крепкая дверь хлопает, впуская в покои воеводы светлого князя земли Новгородской. — Это где видано, чтобы раб бежал из хором, а за ним воевода по лесам ночами в метель бродил?! — гневно спрашивает князь. — Я хоть и не зверь, чтобы людей зазря истязать, но такого неуважения к себе и к Мирону я не потерплю! Тридцать ударов розгами, да чтобы побольнее было! — Саш, не надо, оно того не стоит… — пытается успокоить его воевода, хватая за рукав, но Слава прерывает перепалку, поднимаясь на слабые-слабые ноги и тихо говоря: — Я заслужил это наказание. Я готов. Мирон замирает открыв рот, а князь поворачивается к наложнику, одаривая его до жути суровым взглядом. Тишина затягивается. Слава мнётся, понимая, что долго простоять он не сможет. — Князь-батюшка, вот вы где! — раздаётся из дверей, и молчание рассыпается тысячей мелких снежинок, что вчера чуть не погребли парня под собой. — С тобой я потом поговорю, — сурово заканчивает Александр, выходя следом за слугой. — Мирон? — как-то слишком громко в оглушительной тишине обращается парень. — Я весь во внимании. — Вы сильно замёрзли, когда меня сюда вчера волокли? — Ждешь, покуда я тебе жаловаться буду? — усмехается воевода. — Не дождёшься. — Тогда я у Адиля спрошу, — применяет наложник свою хитрую восточную тактику. — Ещё чего, — мгновенно отрезает Федоров. — Чтоб он тебе наплёл чепухи какой… Тащил до самого входа в палаты, дальше не смог — сам еле шёл. Мы по твою душу по пять километров по лесу в метель прорысачили. Ты бы не стоял столбом посреди покоев — лекарь ещё не приходил. Ляг от греха подальше. — У меня остался только один вопрос, Мирон. Я могу спросить? — Валяй. — А зачем вы меня спасали? Не рисковали бы, кинули — и бог со мной. Так что же вы в пургу за мной гоняетесь, перед князем выгораживаете? — с некоторой природной долей ехидства осведомляется парень. — Потому что каждый человек должен иметь шанс на нормальную жизнь. И покуда ты будешь портить её сам себе рядом со мной, я буду тебя из передряг вытягивать, хоть ты тресни. А как скажешь прекратить — так прекращу, — резюмирует Федоров. Слава долго смотрит на воеводу, но тут его обрывает собственный надрывистый кашель. Приходится лечь назад в постель. В дверь вновь стучат. — Тьфу ты, паскуды, не покои — а проходной двор! Ишь, повадились ходить взад-вперёд, будто мёдом им тут намазано! — хрипло ругается Мирон, но за дверью раздаётся хриплый смех и глубокое: — Это я, Мир. Адиль открывает двери в комнаты, останавливаясь на пороге и вытряхивая снег из соболиной шапки, стуча сапогами по полу и друг об друга, чтобы сбить снег, а потом заходит внутрь. — Ты как, Яныч? — осведомляется он. — Да никак ровным счётом. В груди все болит, голова ватная, сопли по колено. Через час пойду по городу, указания раздавать, — сообщает Мирон. — Ты бы, может, не ходил бы никуда, а? — предлагает ярославец, садясь рядом с ним. — А что думаешь, крестоносцы будут ждать, покуда я тут сопли попускаю? — усмехается Федоров. — Нет уж. Будь, что будет, а работа — есть работа. — Как знаешь, Мир, куда мне тебя учить? — улыбается в ответ Адиль, осторожно касаясь своими слишком изящными для должности воеводы пальцами ладони новгородца. Слава внимательно рассматривает эту деталь, пытаясь сопоставить с остальными их взаимоотношениями. Становится чуть странно, немного неприятно. — Подожди-ка, — задерживает ярославец прикосновение. — Поди-ка сюда, что-то ты горячий. Адиль приближается ко лбу Мирона, едва уловимо докасаясь до него губами. Становится ещё неприятнее. Слава негромко кашляет, пытаясь заставить их почувствовать себя неловко, но ничего такого не происходит. — Говорю же, горячий ты, Мир, — причитает воевода. — Дай ты здоровью восстановиться, не ломись, сломя голову, работать. — Я буду стараться попасть домой скорее, — обещает Федоров. — Вы когда в Ярославль назад? — После обеда выйдем. Адиль осторожно и как-то непривычно бережно для русских обнимает новгородца, похлопывая по спине, и выходит. А за ним следом вваливается лекарь — смешной старичок с насупленным видом и маленьким чемоданчиком. Он осматривает их обоих, мажет кожу Славы чем-то неимоверно жирным, а из лекарств не оставляет ничего, кроме совета пить чай с шалфеем и поменьше выходить на мороз. Он крадет ещё полчаса времени, а как только дверь за ним закрывается, Федоров начинает одеваться. — Мирон… — Чего тебе? — Позволь с тобой пойти. Я мешаться не буду, ты меня не заметишь, как будто меня и нет, — убеждает его наложник, заламывая пальцы. — Нет, ты вон кашляешь как, — качает головой воевода. — Да разве ж вам от этого поубудет? Ну возьмите, Мирон, что вы противитесь. Федоров взглядывает на наложника, рассматривая чистые умоляющие глаза. — Ладно, так уж и быть, уговорил. Одевайся. Только чтобы на улице от меня ни на шаг. В дверь стучат два раза, а потом открывают, не дожидаясь ответа. — Мирон Яныч, пешком пойдете, али сани запрячь? — спрашивает старый конюх, Степан, что держал тут лошадей на протяжении всей своей жизни. — Давай сначала сани, а потом я уже хотел и пешком прогуляться, — сообщает Федоров. — Угу, понял, — почёсывая седой затылок под шапкой бросает конюх. Слава запаковывается в пуховой платок, натягивает шапку, шубу, штаны с начесом, и подбирается к Мирону, что уже стоит на пороге, потирая обмороженные ладони. У дверей их уже ждут сани с запряженной в них пегой кобылой. Воевода помогает залезть, сам лезет следом на место кучера и дергает за поводья, щёлкая лошадь по бокам. Они трогаются.

***

— Дык посидеть даже негде, как тут в карауле-то стоять? — жалуется дружинник. Худой и невысокий воевода контрастно смотрится на фоне обычных воинов Новгородской дружины. Они все — как на подбор: косая сажень в плечах, ручищи такие, что хоть землю греби, лицо бородатое, туповатое. И этот тоже не исключение. Пока Мирон объезжает все дозоры на входах и выходах в город, Слава молча сидит в санях, слушая, как они обсуждают городскую безопасность, и как воевода даёт указания. — А нечего штаны просиживать. А то сядете ещё, да уснёте, — отмахивается Федоров. — Ну про вход понял, да? — Понял-понял, Мирон Яныч. — Повтори. — Всех выпускать, а впускать только после тщательной проверки, — заученно повторяет мужик, спотыкаясь на слове «тщательный». — Все, свободен, — кивает Федоров, засовывая руки поглубже в рукава. — Это ведь последние? — тихо спрашивает Слава. — А? Ворота-то? Да, последние, — кивает воевода. — Пойдем, по центру города пешком пройдёмся. Эй, ты вот! Поди сюда! Сани заберите, да к царскому двору отправьте с кучером! — А как вы воеводой стали? — спрашивает наложник, вылезая из саней. — Вот вы ведь и ростом не вышли, и фигурой массивной не отличаетесь… — Видишь ли, воевода — это тот, кто командовать может, кто думать умеет и план атаки составить может. Десятники наши тоже не все ростом вышли, но тем не менее до командиров дослужились. Топором махать — одно дело, а строить тех, кто им машет — другое, — объясняет Мирон, двигаясь по улице к центру. — А к князю вы на «ты» обращаетесь почему? — Экая внимательность, — усмехается мужчина. — Мы с князем с детства дружим. Я был из небогатой семьи, а князю в жизни на месте не сиделось. Мы познакомились, когда он из дома княжьего усвистал, хотел погулять там, куда его не пускали. Ну он и пошёл в лес на болота, а у меня как раз недалёко там шалаш свой был, где я играл и разные штуки прятал. Он тогда в топь попал, а выбраться сам не смог, его чуть с концами не затянуло. Он закричал, а я и прибежал на крик. Вытащил его, отвёл в свой шалаш, накормил буханкой, с тех пор мы с ним и прослыли друзьями. Потом он на восемнадцатом году жизни княжить стал, а я в дружину работать пошёл. А через пару годков он меня и назначил воеводой. — Так если вы из бедной семьи, как же вы читать научились? — Так князь и научил. Он мне и блюда со стола таскал, и учил всему, чему его учили, в общем, помогал всем, чем мог. Слава обдумывает это, молча идя по правую руку от воеводы и оглядывая невиданные доселе окрестности. Низкие хибары с резными ставенками сменяются более бедными — землянками или обычными хибарами, но сколоченными совершенно без души — грубо, неотесанно, с щелями, в которые наверняка задувает зимой. Уже дальше виднеются и двухэтажные поместья, где наверняка живут бояре, что в такое время уже должны сидеть и хлебать чай из блюдца вприкуску с сахарными бубликами. По дороге все так же снуют вездесущие куры, что, видимо, совсем холода не боятся и только и делают, что назойливо кудахчут, по противоположной стороне дороги бредёт маленький мальчик, укутанный в дубленку, с козочкой на верёвочке, молча следующей за ним, позади едет телега с картошкой в мешках, скрипя колёсами. Слава смотрит на все это и впервые пейзаж его не раздражает, а даже каким-то странно простым и очаровательным кажется. Наверное, он уже просто успел привыкнуть к виду из окна. — Смотри-ка, кто бредёт, — улыбается Мирон, глядя на две фигуры, что топчут рыхлый снег чуть впереди. — Старуха что ли? — прищуриваясь, спрашивает Слава. — Он самый, родненький, с Нареком. — С кем? — Да это провожатый, торговцев между городами водит, кавказец. Сдружились они с Костей быстро, хотя Лопатин — болтун, с кем угодно общий язык найдёт, — проясняет воевода. — Он кажется не таким уж и плохим человеком, — кивает наложник. — Так он и не плох ничем, — коротко кидает Федоров и следом сразу окрикивает десятника: — Лопатин, черт рогатый, а ну погоди!