Я помню. Абсолютно всё. А ты помнишь?

      Помню.       Я не забыл.       Я шёл с очередного провального свидания и думал, что всё, больше не смогу найти того единственного человека, который будет обожать слушать мою несвязную болтовню. Кто-то говорил, что это похоже на шизофрению, когда сам с собой разговариваешь и озвучиваешь свои мысли. Но ты первый принял меня таким, каким я был, а я решил попробовать что-то новое.       Мне нравится замечать в мелочи что-то такое, что заставляет сердце трепетать, расплываться в идиотской улыбке и радоваться открытию, будто сорвал куш.       Тогда я шёл по ночной дорожке, размышляя и умоляя, чтобы ко мне моё родное счастье повернулось лицом. Было прохладно, луна освещала мне путь, как бы подметая грязный асфальт своим серебряным светом, и я это видел, но не мог отреагировать. Казалось, я не мог больше всматриваться в такие обыденные для людей вещи, уже столько раз за ними наблюдавшие, что появлялось дикое желание опустошить свой желудок.       Я стал одним из них. Серая куча на фоне тёмных очертаний зданий, лишь изредка ловивших лёгкое прикосновение луны. Она пыталась скрасить всю эту мрачность бытия, но в силу своих возможностей не могла полностью укрыть своим чуть желтоватым боком эту полностью прогнившую улицу.       Я — серая точка.       Отвратительный запах еды, жутко бивший в нос, прогонял еле уловимые нотки клубники. Пытаясь глазами отыскать что-то блестящее, радующее зрачки и заставляющее их расширяться от увиденного, я ускорил шаг. Со стороны это выглядело так, будто парень кого-то потерял — так и есть — оглядываясь и мотая головой в разные стороны: всматриваясь в трещинки старых домов, в низко расположенные окна, где хозяева давно спали — я искал.       Помню.       Не забыл.       Мужчина привлёк моё внимание. Он шёл медленно к пешеходному переходу, склонив голову, будто провинился. Чёрное пальто было распахнуто, узел галстука расслаблен, пиджак дорогого костюма расстегнут, и открывал прекрасный вид на белую рубашку, где пуговицы еле выдерживали его вдох, обнимая широкую грудь.       Он поднял голову и свет луны, который меня провожал с самого начала моего бесцельного брождения по пустой улице, осветил его замученные глаза, где не было намёка на огонёк жизни.       Нашёл.       Вот она блестящая утерянная штучка, спрятанная глубоко внутри этого человека. Но мысль, посетившая меня на тот момент, показалась с одной стороны правильным сигналом, естественным, но обратная сторона медали была для меня новой, и я захотел её узнать поближе.       Ты пустым взглядом уставился на зебру. По ней проезжались машины, мелькая, словно мухи, а слабый свет уличного фонаря с периодическим мельканием, освещал маленький кусочек белого прямоугольника.       «Стой! Назад! Это опасно!» — вырвалось из самого сердца, которое готово было сойти с ума, больно стуча о грудную клетку.       Ты заставил меня это выкрикнуть или же это было чисто моим желанием, человеческим долгом защитить ближнего своего?       Даже если и так, то мои ноги сами рванули к тебе, сокращая между нами дистанцию. Мне не было страшно, я чувствовал, что должен был это сделать.       «Ещё бы чуть-чуть, и я бы не успел. Вы хоть понимаете, что могли бы сейчас не валяться на грязном асфальте, придавленным парнем, а давно уже кататься на капоте автомобиля?» — зачем я вообще говорю это мужчине, который старше меня?       Ты заставил меня это сказать?       Твои ладони обхватили моё лицо; прохладные пальцы, дрожащими движениями чуть поглаживали щеку, а в твоих глазах я нашёл то, что искал.       Огонёк жизни. Родной и такой тёплый, что даже не стал сопротивляться, разрешая поцеловать себя. Впервые это происходит со мной, тогда, когда даже не думал, что такое вообще возможно. Ведь, это неправильно…       Помню.       Не забыл.       Ты дарил каждый день мне то, что нельзя продать или отдать просто так — время. Ты возродил во мне того человека, который радовался каждой мелочи, попутно рассказывая и делясь своими мыслями о таком маленьком открытии. Для тебя это было не просто пустой болтовней, а чем-то большим, даже тот первый поцелуй, который ты забрал себе, нечаянно украв у меня, приравнивался моим замашкам на такие странные вещи.       Люди проходили мимо нас, осуждающе бросая прожигающее насквозь взгляды в спину, но мы продолжали гулять по одной и той же дорожке, а доходя до знакомого светофора, посмотрев на красного человечка, сломя голову перебегали дорогу.       Смеясь и пытаясь отдышаться, упираясь руками в колени — ты улыбался, а я, приподнимая твою голову за подбородок, всматривался в живые глаза. Теперь там не было той серой и холодной занавески безразличия и разбитости, там зажегся камин чувств, заново родившихся из-за, казалось бы, пустяка.       Я не осмелился поцеловать, хотя хотелось. Так хотелось, что низ живота стал пульсировать, а живот скручивало в канат, за который кто-то тянул, и это был ты.       Снова повторял про себя: «Это неправильно», но старался идти дальше, познавая новое, с чем я никогда не сталкивался.       Порой, было стыдно, до такой степени, что тошнило. А ты смотрел на меня обеспокоенными глазами, бегал своим сканирующим взглядом по моему лицу и пытался понять: люблю ли я тебя.       Помню, после первой нашей с тобой ночи, я спросил тебя:       — Зачем ты хотел уйти из жизни? Ведь столько всего нового можно узнать, замечая не только саму оболочку, а внутреннюю часть — там находится самое интересное. Это как конфета «Пьяная вишня»: снаружи шоколад, мы к нему привыкли настолько, что не обращаем внимания на вкус, наш язык просто принимает давно знакомую структуру сладости, но когда ты разгрызёшь или рассосёшь во рту конфету, то открывается что-то новое. Вкусное, прежде никогда ещё не опробованное. Рецепторы языка сначала улавливают вкус алкоголя, и только потом саму вишню.       Ты подошёл ко мне сзади и, обняв талию, сцепил свои пальцы в районе моего пупка, нежно уткнувшись подбородком в плечо. Молчал долго, словно переваривая тяжёлую пищу, после которой желательно не шевелиться некоторое время, и было бы неплохо полежать, подумать.       Твой ответ заставил меня снова вздрогнуть и почувствовать, как мурашки побежали по спине, вспоминая тот день, когда я был в точно таком же состоянии опустошённости, потерянности и ненужности.       — Кинули на очень большие бабки… Проще говоря, меня вынудили в «добровольном порядке» под предлогом вложений в выгодное дело, положить на стол огромную сумму денег и дали время для «подумать». Либо я молча продолжал тянуть за собой бизнес, при этом еле сводя концы с концами, либо бесплатно отдать дело, на которое горбатился мой отец всю свою жизнь, пытаясь держаться на плаву, чтобы потом я, как законный наследник, получил уже готовое место с прибыльным доходом. В итоге, я их послал и сказал, что не собираюсь отдавать им бизнес. А дальше… Дальше всё пошло наперекосяк: денег не хватало, партнёры уходили, зло разрывая со мной контракты, которые подписывали ещё наши отцы, и бизнес постепенно загибался. Вот почему я решил уйти из жизни. А что меня держало? Ничего. Я был разбит, не знал куда идти, к кому обратиться за помощью…       Спокойно отвечая на такой явно больной для него вопрос, Гук — я узнал, как тебя зовут, лишь спустя три дня совместной жизни, после случившегося, — шумно вдохнул носом запах моей любимой красно-белой в полоску кофты.       — Тэ, но теперь-то, у меня есть ты. Честно, я не знал и даже не думал, как бы отреагировал парень на такую выходку абсолютно незнакомого мужчины, плюс недоделанный самоубийца. Но, ты не отпрянул, даже принял поцелуй. — он развернул меня к себе лицом и поцеловав как тогда, оторвавшись на минуту, пристально посмотрел в глаза.       А в голове всё тот же голос: «Это неправильно».       — Тэхён, забудь про эту историю. Всё в прошлом. Сейчас всё хорошо, благодаря тебе и твоей детской вере в то, что даже самая обычная вещь, которую мы видим каждый день, может показаться чем-то новым, если посмотреть на неё с другой стороны. Правда. Дела пошли в гору буквально на следующий день, вспомни…       Помню.       Не забыл.       И снова ты. Тот же самый мужчина, что и ровно год назад на том же самом переходе, идёт навстречу. Не бежит — горит зелёный свет.       На улице светло, солнце греет грудь, приветливо заворачивая в свои горячие лучи.       Запах больно бьёт по носу — снова эти забегаловки. Но, я помню, как обожал здешнюю еду, только при одном условии: ты был рядом.       Знакомые здания теперь мне кажутся обычными старыми каменными изваяниями, застывшими в своём времени, и так не к месту вписывающиеся в эту широкую улицу, где должна быть только эта дорога, зебра, светофор и та луна, как тогда.       Знаю, тебе больно, как и мне. Но я должен пройти мимо, не замечая тебя и не поддаваясь своим внутренним желаниям.       «Это неправильно».       Я чувствую, как твой взгляд тяжело исследует до боли знакомые изгибы моего тела, особенно ощущается некоторое зависание на моих бёдрах.       «Бесстыдник».       Я хочу хмыкнуть вслух, но сдерживаюсь, и молюсь, чтобы ты не заметил, как мой уголок рта дрогнул.       «Это неправильно».       Пожалуйста, дайте что-то, за что можно зацепиться, пока иду навстречу. Не хочу, чтобы ты видел, как я борюсь.       В твоих глазах, полных немых вопросов, я читаю, словно открытую книгу на самой последней странице, текст, который закрыт снова этой серой занавеской, пробирающей своим особым холодом до дрожи. Камин больше не греет, но есть… есть тот огонёк, слабый, еле живой… есть.       Я прохожу мимо, облизывая свои резко пересохшие губы, и знаю, что ты увидел этот жест. Да, Гук, я волнуюсь и боюсь.       Сердце отбивает свой обеспокоенный ритм и, надрывая голос, кричит, чтобы я обернулся, когда ступил на бордюр.       Хочу, но…       «Это неправильно».       Что ты сделал со мной?       Ты первый мужчина. Первый опыт во всех смыслах. Первый.       — Прости, я просто хотел попробовать что-то новое, но не думал, что так всё далеко зайдёт. — шёпотом проговорив всё ещё стоя спиной к дороге, чувствуя, что уже давно во всю хозяйничали автомобили и их хозяева не щадили, давя в пол педаль газа, я зажмурился.       Сжав крепко кулаки и стиснув зубы, резко развернулся, и, открыв рот, чтобы крикнуть: «Прости! Я хотел попробовать…», не нашёл твоих вопрошающе измученных глаз, искаженного душевными терзаниями лица — того, кто дал мне веру.       Я потерял тебя. Снова.       Помню.       Не забыл.       

***

      Я помню. Абсолютно всё.       «Плевать, я хочу узнать всё, как бы больно не было».       Я побежал обратно к тому светофору, где уже стояла новая партия куда-то вечно спешащих людей с кислыми выражениями лиц.       Зелёный свет. Шаги. Чёрный, белый, чёрный, белый, чёрный… Я остановился на середине дороги.       А ты помнишь?       Помню.       «Это неправильно. Но… Нет. Хватит, нужно попробовать объяснить. Он поймёт».       Стукнув кулаком фонарный столб, на меня косо посмотрели люди, которые постоянно норовили хоть как-то, но задеть моё плечо. Видимо зелёный свет уже загорелся, значит, пора.       Развернувшись, побежал обратно. Белый и чёрный смешались перед глазами. Мелькая отрывками, прямоугольники расплывались из-за закрывшей мой взор пелены слёз. Белый…       Подняв голову, я увидел тебя. Ты схватил меня за руку, и крепко стиснув кисть, притянул к себе, на чёрную полосу. Это неправильно, ты не должен стоять на тёмной стороне, ведь, это я плохой, я…       Твой мягкий мелодичный голос, как долго я не слышал его.       — Не говори. Молчи.       Пытаясь бороться со слезами, которые больно резали глаза, я лишь на секунду прикрыл веки, как почувствовал знакомое тепло губ. Горячий и долгий поцелуй, заставляющий крепко зажмуриться и вцепиться в родные плечи, не отпуская, сжимать до дрожи в пальцах.       — Гук, я хотел попробовать… Прости. — вырвалось, когда разрешили на секунду отпрянуть.       — Я понял. Я всё понимаю. Я помню. — снова мои губы оказались во власти человека, который слишком сильно скучал, как и я.       Твои глаза горели огнём желания, а мои оплакивали такую страшную ошибку. Если бы я сказал тебе, что ты мой первый мужчина, что бы было? Ты бы отпустил меня, когда мне требовалось понять для начала свои чувства, а потом уже думать: правильно или нет?       И значит ли это, что ты простил мою ошибку? Хотя, если целуешь всё также жадно, как и тогда в первый раз, заставляя моё сердце трепетать, это может значить только одно — да.       Снова недовольный гул машин, их противное завывание, будто куда-то опаздывают. Но мы стоим, прижавшись к друг другу, лоб в лоб, и улыбаемся.       «Я помню…» — эхом пронеслось в голове вместе с мыслью, где я спрашивал себя: «Стёр ли память, забыл ли тебя?».       Не забыл.