Дикий Зов

Когда старый Дуб рассказывает своим детям сказки, мерно шелестя листвой, Рона сидит у его корней и чувствует спиной тепло. Древесные дети — невысокие, с морщинистыми лицами, большими темными глазами и желудями в волосах — разрисовывают своей старшей подруге кожу синей краской. Рона знает все сказки Леса, улыбается уголком губ, она видела все эти истории своими глазами, они врастают в ее тело, вплетаются ивовыми прутьями в косы. Рона живет Лесом, а Лес живет ею. Ее руки перепачканы дерном, а в волосах запутались дикие пчелы. По весне она делает глубокий вдох, тяжело вздымается грудь, и реки выходят из берегов. Рона стара как сам Лес; по зиме ее седина укрывает ветви серебром, год за годом ее морщины узором обвивают тянущиеся к небу стволы. Она видела каждую птицу яйцом, а дерево — желудем. Она видела слишком много, и порой ей становится невыносимо скучно. Грубые поцелуи деревьев царапают ее кожу. Так сменяются года — шелестом листвы в кронах деревьев, историями старого Дуба, разливами рек и песнями диких бесстрашных птиц. Далеко, за границами леса, ветра уносят века, словно пыль. Королевства людей рождаются и умирают, их костры вспыхивают ярко, оставляя по себе черные угольные пятна. Воины красят тело синим, а волосы рыжим, они сжимают в мягких нежных руках камень, бронзу и медь, и их плоть окрашивается алым. Перелетные птицы рассказывают о них истории, в которые сами не верят, поют сказки, сидя на плечах Роны. Волосы Роны — гибкие зеленые ивовые прутья — касаются земли, ее кожа местами стирается, обнажая древесные кости, дикие пчелы собирают нектар цветущих на ключице первоцветов. Год за годом Рона срастается с Лесом и сама становится деревом. Охота разрывает вечность звуком рога. Оставив преследование, собаки и кони летят к Роне, гонимые первыми инстинктами, ластятся, тычутся влажными носами в ладони, но не они волнуют древесную девушку. Запах железа обжигает ее. Он везде: в ножах и наконечниках стрел, в конских подковах и сбруе. Голоса этих новых незнакомых людей — железо. Взгляд их — железо. И кровь их — железо. Король не отводит от Роны взгляда, сажает ее в свое седло и увозит прочь. Его поцелуи мягкие и невесомые, пусть обжигают железом, но эта боль — нова. Служанки расчесывают древесной девушке упрямые кудри, срезают их до плеч. Вытирают с кожи следы меда и дерна. Одевают королеву в синие платья, вышитые узоры ложится поверх узоров на коже. Тело Роны затягивается новой, нежной кожей, алая железная кровь сменяет в жилах смолу и березовый сок. В замке, пропитанном железом, цветы не растут; вереск и барвинок на ключицах высыхают, и на замену им приходят бусы из золотистого янтаря, в одной бусине застыла дикая пчела. Другая пчела утонула в чаше ежевичного вина, поднесенного королю. Возле замка живут птицы, пугливые и глупые, Рона не слушает их песни — только песни короля. Она учится говорить на грубом и отрывистом человеческом языке, пусть горло и не слушается, пусть поначалу каждое слово срывается трелью. Однажды железный венец перестает сдавливать виски. Годы летят, словно дни, утекают сквозь пальцы речным песком. Двадцать восемь лет король стареет, его тело иссыхает, его волосы белеют, как мир с началом зимы. Рона касается пальцами его лица, не понимая, почему все происходит так. Двадцать восемь лет Рона молодеет, наливается светом и силой. И забывает Лес, и забывает себя. Она забывает, почему никогда не покидает башню с железной кованой дверью и не понимает, почему король порой сердится, почему не позволяет придворным говорить о лесах и охоте. Почему он срубил все деревья в десятке миль и сжег плетущийся по стенам вьюнок. Его поцелуи жадные, жестокие и железные, но других Рона не знает. Двадцать девятая весна холодная, но окно в башне королевы обращено на юг, и небо на юге теплеет. Дикие лебеди — прекрасные, свободные и бесстрашные — возвращаются домой, и клин пробуждает в ее сердце давно забытые чувства. Роне тоже пора возвращаться — говорит сердце, тяжелое сердце, желтое от смолы. Она впервые слушает птиц, их крики сливаются в слова, а слова в песни. Ей бы ответить им, но ожерелье из железных звеньев давит на грудь. Когда Рона срывает его, делает глубокий вдох, реки, полные талой воды, выходят из берегов. Ожерелье жжет, и нежная, розовая кожа рвется, словно паутинка, обнажая кости. Рона бросается к двери, поднимает железный засов и бежит, бежит как можно скорее прочь. Кровь стекает с ее раненых ладоней и застывает прозрачной смолой. Король созывает охотников и седлает коня, мчится следом. Он почти догоняет свою некогда жену, но она, подгоняемая ветрами, все равно чуть дальше, чем на расстоянии руки, в футе от подкованных железом копыт, в дюйме от обезумевших, пьяных погоней гончих. Он гонит коней, еще немного — и те взлетят. Ее платье тлеет, обнажая синие узоры на теле, ее белые кости темнеют, а волосы превращаются в ивовые ветви. Она вспоминает все, каждый век, прожитый и увиденный прежде, каждую древесную сказку, и годы в замке меркнут. Король срубил деревья на мили вокруг, но Рона точно знает, что ему никогда не срубить весь Лес. И первые ясени на пути охоты смыкают свои ряды за спиной девушки, их сильные древесные руки сжимают мечи. И первые дубы поднимают щиты. Пусть гончие взяли ее следы, пусть охоте не будет конца, пусть король никогда не остановится. Век человека — ничто по сравнению с Лесом. Однажды Рона обязательно оторвется от погони.