4.2. Завершение
16 марта 2017 г., 19:22
Дженсен привык падать. В детстве у него была маленькая игрушечная метла, которая летала на расстоянии около полуметра от земли, так, что едва ножки пола не задевали, но это было лучшим подарком на пятилетие. Тогда-то мальчик и познал, что такое боль в коленях, когда бьешься ими о твердую поверхность, сваливаясь в полете, и сотрясение мозга, когда не успеваешь свернуть и врезаешься прямо в мусорный бак соседей. А потом появились первые плакаты любимых команд на стене, вроде Паддлмир Юнайтед. Игроки на них летали по полю, давали друг другу «пять» и весело показывали большие пальцы прямо в камеру. Дженсен всегда думал, что это не так уж и сложно — летать, крутиться в воздухе, а потом рваться на части, пытаясь успеть за таким быстрым снитчем, отбить бладжер или дотянуться пальцами до квоффла. Попасть в Хогвартсе в сборную факультета стало едва ли не самым важным, что могло бы вообще быть. Он в лепешку бы разбился, но добился бы места, хорошо, что это не потребовалось. Дженсена приняли после первого же просмотра, когда нужно было продемонстрировать свои навыки. Может, маленькая детская метла и помогла ему, натренировав немного в бросках на мячи. Он отчаянно хотел быть охотником, летать по всему полю, сжимая подмышкой большущий квоффл, а стал вратарем, вечным голкипером, к чему в итоге и привык. Он никогда не жаловался. Да и зачем? Даже став капитаном команды, он не отказался от своего места, хоть и мог. Это стало его жизнью. Той самой, которая теперь может так глупо закончиться.
Он ни о чем не думает, пока падает, да и нет на это времени. Несколько секунд — и он на земле, тут свое имя-то вспомнить не успеешь. Дженсен хочет кричать, звать на помощь, но крик застревает в горле, а ждать от кого-то подачек нет смысла, рядом никого и нет. Он жмурится до слез в самый последний момент, надеясь, что боль будет быстрой. Не хочется мучиться в агонии перед всеми этими людьми. Дженсен почти готов встретиться с землей, точнее, конечно же, он не готов, но у него нет выбора, поэтому он принимает это как данность. Вот только земля его не встречает. Он почти задыхается, потому что задерживает дыхание, а потом оказывается, что он все еще летит, только не вниз, а немного в сторону. А еще его так крепко держат, как никогда, наверное. Дженсен все еще не дышит, когда другая метла под ним «спотыкается» в воздухе, дергается и скидывает незадачливых наездников, а потом отлетает в сторону. Инстинкт заставляет повернуть голову на треск, и Эклз замечает, как ломается древко пополам от слишком сильного давления и неудачного приземления. Он вместе со своим спасителем уже на земле, мокрые, потные, грязные, но Дженсен все равно пытается прошептать тихое «мне жаль», потому что ему правда жаль, что с метлой так получилось. Ее не починить, Эклз знает, не раз сталкивался, но ему проще думать об этом, чем о том, как сильно прижимает его к себе Джаред. Дженсен хочет отгородиться от всех чувств и эмоций, но Падалеки накрывает с головой за них обоих, и это в итоге передается и Эклзу. Он только через добрых полминуты осознает, что произошло. Только после этого понимает, что с силой стискивает пальцами форму на боках слизеринца. Чувствует леденящий душу страх. Удивляется тому, как ему удалось не умереть от одного только разрыва сердца и шока. И теперь это пугающее чувство накрывает полностью, он жмется к Джареду и тихо всхлипывает, отдаваясь эмоциям. Трибуны очень высоко, разглядеть то, что творится сейчас на земле, почти нереально. Дождь продолжает хлестать со страшной силой, и Дженсен дрожит от страха и холода.
А потом становится неважно. У Джареда такие теплые губы, а еще жутко уютные объятия, даже сейчас, когда он почти до хруста сжимает его ребра. Дженсен моргает раз и два, а потом отбрасывает воспоминания предыдущего дня, потому что ему и так страшно. Какая разница теперь? Он спас его. Поймал. Поймал, — вторит ему в губы Джаред. Поймал. Удержал. Не бросил. Это был почти финт Вронского, Дженсен уверен, что Падалеки в нормальном адекватном состоянии вообще на него не способен. На него вообще способны единицы, но то, что он вошел в пике и вышел из него у самой земли — это показывает действительный уровень охотника. Эклз бы удивленно похлопал ресницами, что-то съязвил и ушел бы, но не в этом случае. Сейчас это вообще не важно. И то, что уж он-то точно так не умеет. Дженсен отвечает на каждый поцелуй, а потом обхватывает Джареда за шею руками, прижимаясь сильнее. Страх никуда не делся, а так вроде бы немного спокойнее. Теплее. И дождь не кажется таким уж отвратительным. Отрываться не хочется, к тому же ладонь Падалеки в волосах так успокаивает, что Дженсен почти готов мурлыкать от внезапного удовольствия, но слизеринец сам прерывает свои действия, чтобы заглянуть ему в глаза. А потом Эклзу кажется, что он снова перестал дышать.
Первая реакция — не поверить. Кто такой Падалеки, чтобы ему верить вообще? Но буквально пару секунд спустя приходит осознание. Это тот самый Джаред, который поймал его у самой земли, рискуя собой в том числе. Его метла валяется где-то неподалеку, переломанная пополам. Он поцеловал его на глазах у всей школы, прижал к себе, укрыл от дождя, не позволил чему-то плохому случиться с ним снова. Почему он не должен ему верить? Он не отводит взгляда, даже не моргает, и Дженсену внезапно становится стыдно за этот жуткий фингал, который он ему поставил предыдущим вечером. Он тянется пальцами к нему, осторожно обводит, не нажимая, а потом зарывается пятерней в волосы Падалеки, раздумывая над ответом. В голове на деле пустота. Дженсен не знает, что ответить на признание в любви, такое искреннее и настоящее, что у него защемляет что-то в груди.
— Ты прав, ты ужасный тролль, — Эклз улыбается, хотя все лицо все еще болит после вчерашнего. Дождь мешает нормально смотреть на парня, поэтому Дженсен снова обхватывает его руками за шею и прижимается губами к уху. — Но, кажется, я люблю этого тролля, — он почти не дышит, когда говорит это, а потом сжимает руки сильнее, не позволяя оторвать его от себя и заглянуть в глаза. Он не боится, просто пока не привык к тому, что парня тоже можно любить. Еще не смирился с этим чувством внутри себя, поэтому Падалеки придется немного подождать, пока он примет это. Пока научится жить с большой любовью к чему-то, точнее, кому-то, кроме квиддича.
Дженсен не слышит свистка на перерыв. Мадам Трюк наконец замечает, что Гриффиндор остался без вратаря, а Слизерин — без одного охотника, и решает, что пора вмешаться. Эклз не сразу замечает, как она идет к ним через все поле, поэтому рук не разжимает, прижимаясь к Джареду и не желая терять с ним контакт, когда все стало таким странным.
— Мистер Эклз, вы в порядке? — она подходит ближе. — Вы с мистером Падалеки… Что вы делаете? Не душите его!
— Я не душу, мадам Трюк, успокойтесь, — Дженсену смешно, потому что даже сейчас эта старая карга так ничего и не поняла. Какие же люди невнимательные все-таки. — У Джа… Падалеки метла сломана, мы могли бы отложить матч?
— Думаю, в кладовой найдется парочка Чистометов на случай, если он сломает один из них. Или если метла откажет прямо в воздухе, — Трюк переубедить невозможно, она подталкивает парней с земли и заставляет снова подняться в воздух. Точнее, это делает Дженсен, немного нервно сжимая рукоять метлы, а Джаред кидает на него последний взгляд перед тем, как пойти за судьей за новой метлой, если эту страшилищу вообще так можно назвать.
— Если Чистомет тебя скинет, я поймаю. Обещаю, — Эклз шепчет ему в ухо напоследок, а потом седлает метлу и поднимается в воздух. Почему-то все еще жутко страшно, но матч продолжать нужно, и они обязательно еще поборются. А после матча найдут где уединиться, потому что сказанных слов мало. Нужно больше, больше прикосновений, больше обещаний. Больше их двоих. И только. Дженсен улыбается, возвращаясь к кольцам, а потом и вовсе смеется в голос, видя, как Джаред поднимается в воздух на метле, которая дрожит под ним и того и гляди просто скинет. Но он поймает, как и обещал. Он просто не может не поймать. Пускай он только вратарь, но для него тоже есть снитч. Его собственный. Самый лучший.
