Разделяй и властвуй

      Мячи летают вокруг, гоняя вязкие пласты холодного влажного воздуха, в которых, кажется, могут увязнуть руки. Тучи с самого утра заволакивают небо серой сплошной дымкой, не давая лучам солнца падать на темно-зеленую, местами грязно-желтую, землю. Там, далеко внизу, промерзшая трава готовится к смерти, но до нее никому нет дела. Внимание всех учеников и учителей приковано лишь к действию в небе, но и оно не отличается особой живописностью, не говоря уже о оправдании их ожиданий. Ловцы летают, как сонные мухи, чем не отличаются от всех остальных. Такими темпами ни одному факультету снитча не видать, как своих ушей, а, следовательно, и победы ускользает тоже. Очкастая козявка, новый ловец Эклза, на фоне остальных игроков кажется рысью, хоть и дергается от каждого пролетающего мимо комара и бладжера. Падалеки бесит все: привычная нервозность перед ответственным матчем, фингал под глазом, который начинает болеть сильнее от одного взгляда на лавирующего вокруг тусклых колец Эклза, толпа идиотов, которые приперлись на этот матч, несмотря на отвратительную погоду и обилие осадков, и все прочее. О, погода сегодня особенно мерзкая — если бы она была человеком, Падалеки бы ей врезал просто за то, что она смеет выглядеть еще хуже, чем он с подбитым глазом. Эклз на него даже не смотрит, что и понятно: после вчерашнего Дженсен сильно изменился и будто резко состарился. Он стал серьезнее, что ли, и мрачнее — Джаред отметил это, наблюдая за собирающимся на матч мальчишкой из окна, впрочем, может это из-за погоды? Хотя вряд ли стихия виновата в том, что Дженсен стал похож на человека, который… принял для себя важное решение и не собирается его изменять. В таких переменах может быть виноват лишь другой человек. И что-то подсказывало Джареду, что принятое Дженсеном решение касается его персоны. Быть может, те грубые слова, сказанные Эклзом вчера в раздевалке? Но они и раньше обменивались настолько нелицеприятными приветствиями, что девчонки-однокурсницы, став невольными свидетельницами, заливались краской от стыда. Да и не только приветствиями у них проходили в таком духе. Далеко не все в Хогварсте догадывались о богатом словарном запасе Эклза, к которому он иногда прибегал, когда Джаред ставил его в неудобную позу враскорячку на какой-нибудь лестнице и долго не давал того, что могло бы превратить затяжную пытку в звенящее в ушах, концентрированное, головокружительное удовольствие. Или Джареда настораживало больше то, как Дженсен впервые оттолкнул его руки от себя? Слишком уверенно, слишком смахивающее на слово «нет».       Это не может быть концом всего хорошего, что между ними было. Дженсен не сможет поставить жирную точку в их странных, болезненных, но таких необходимых отношениях, к осознанию которых они так долго шли и так быстро сломали их собственными руками! Точнее, Джаред сломал, вместе с носом Эклза, который, судя по сплетням, мадам Помфри пришлось вправлять. По сплетням — только так теперь он мог узнавать о самочувствие Эклза. Совершенно очевидно, что Дженсен не желал больше видеть Джареда и, если бы они не были вынуждены до выпуска торчать в Хогвартсе, свалил бы куда подальше, поэтому вариант с ночным визитом, как в прошлый раз, Джаред даже не рассматривал — если бы он вновь так нахально заявился после произошедшего, Эклз точно пожаловался мадам и поднял на уши весь Хог. Пришлось действовать деликатнее. Утром Падалеки выловил Малфоя и невзначай, опершись плечом о стену, наигранным светским тоном осведомился, сколько костей осталось цело в организме Эклза. Мелкий не спешил отвечать, но и долго ломаться, набивая себе цену, не стал. От новости о том, что капитан Гриффиндора в полном порядке и совета в следующий раз бить его сильнее, внутри Джареда что-то щелкнуло, повернулось и закрутилось. Падалеки не был уверен, что его заклятый враг будет участвовать в матче, но зато он хотя бы был здоров, а мелкие царапины со временем сами затянутся и без магии. А как насчет глубоких ран на сердце? От их тоже есть лекарство в магическом мире? Джаред правда не хотел, чтобы все так вышло. Не хотел избить Дженни так сильно и не думал, что отголоски прошлого всплывут именно сейчас. Для себя он твердо решил, что после матча обязательно поговорит с Дженсеном, нормально поговорит, без угроз физической расправы — хватит с них уже. Но кто, спрашивается, дал Дженсену право запрещать Джареду к нему подходить? С чего он вдруг ему приказывает? Однако, в этом и есть весь Эклз, таскающийся со своими вечными бумажками, исписанными хитрыми сложными стратегиями, всегда он хочет нести груз ответственности на своих плечах. Всегда хочет собирать все шишки на себя и ни с кем не делиться переживаниями. Наверное, это ноша всех прирожденных лидеров, вот только Джаред не согласен играть по его правилам. Не собирается он мириться с тем, что Дженсен его оттолкнул и приказал катиться к бабушке. Падалеки не из его команды, игрок не его поля, и будет делать то, что сам считает нужным!       Капитан Слизерина зависает в своих мыслях и едва не получает по голове бладжером, успев отклониться назад в последний момент. Еще чуть-чуть, и второй бы глаз засинел под стать первому. Эх, великий капитан! Ругает всех на поле, даже зрителей, а сам никак не включится в игру. Он пытается несколько раз погнаться за мячом, но каждый раз лажает и чертыхается, а мысли упорно не хотят уходить от колец Гриффиндора, о которых Падалеки думает совсем не в нужном для победы ключе. Эклз там, Эклз сям… Эклз слишком близко, чтобы о нем не думать, и слишком далеко, чтобы что-то сделать. Но нельзя забывать, что сейчас они в первую очередь игроки соперничающих команд, преследующие одну цель — победить. Джаред нарочно отворачивает от ворот Гриффиндора, держа древку метлы в противоположную сторону, туда, где есть возможность скрыться от гнетущих мыслей и забыться в задоре игры.       Они почти забивают, но вратарь Гриффиндора оказывается быстрее. Падалеки невольно восхищается отдачей, с которой Эклз бросается к кольцу, стремись защитить его любой ценой. Если бы вратарем был любой другой участник команды, очко бы уже было у Слизерина, но Гриффиндору не нужен никто другой, потому что у них есть Эклз. Эклз, который полнейший неуклюжий дурак, неспособный сжать колени сильнее, когда это жизненно необходимо! Падалекиу хочется крикнуть, чтобы он держался крепче и не вздумал падать второй раз, но словами уже не помочь. В воздухе не за что ухватиться, в воздухе тебя ничего не держит, кроме волшебной метлы. В воздухе ты предоставлен сам себе. Но разве не поэтому они так любят полеты? Ничего не угнетает и не сдерживает движений. Вот только Эклз сейчас не отказался бы от хотя бы ветки дерева под рукой, чтобы не полететь камнем к земле. Но увы — лишь свинцовые тучи вверху над их головами и сырая земля где-то далеко внизу. Падалеки боковым зрением улавливает ближайших к Эклзу игроков и понимает, что никто не успеет его подхватить — все слишком далеко от колец, тупо таращится на них и ничего не могут сделать. Какая ирония — опять из всех людей к Эклзу ближе оказывается Джаред. А ведь он обещал себе держаться от Дженсена подальше… Хорошо, что новые метла такие быстрые. Летя камнем вниз Джаред впервые выжимает из своего Нимбуса полную скорость — оказывается, он может летать намного, намного быстрее, чем казалось раньше. Или дело в бушующем в крови адреналине, из-за которого поле растягивается перед глазами, а доля секунды длится невыносимо долго. Джаред не думает о том, что делает, не думает, что кольца остались без защиты и теперь ничего не помещает забить в них так много голов, как им захочется. Сейчас главное — успеть. Успеть схватить Дженсена, пока они оба не превратились в одну большую некрасивую лепешку. И он делает это — успевает всего в метре от земли подхватить Дженсена на руки, бережно придерживая за голову и вовсе забывая держать метлу. Оказывается, даже самая быстрая метла двоих волшебников долго тянуть на себе не может и, заметно сбросив скорость под тяжестью тел, она пролетает еще немного вперед, перед тем как врыться носом в землю и скинуть наездников с себя в сухую подстриженную траву.       Они снова будут в грязи, снова форма порвана, а из-за слоя пыли не разобрать, на ком какой герб — да и имеет ли сейчас принадлежность к факультетам какое-то значение? Главное — Дженсен, Дженни. Цел. Джаред беспокойно трясет его за плечи, нависая сверху и испуганно вглядываясь в покрытое пылью и ссадинами родное лицо. Кажется, жив. Точно жив!       Паника постепенно отступает, но страх никуда не уходит, будто Падалеки все еще зависает там в воздухе. Он сжимает плечи Дженсена, не в состояние поверить, что они уже на земле и матч продолжается без них. Почти так же он не мог поверить в происходящее, когда они первый раз целовались. Он прижимает Дженсена к себе, так сильно, что недавно сросшиеся ребра вновь угрожают поломаться. Эмоции захватывают дух сильнее, чем безумный полет штопором вниз. Джаред так рад, так рад! Рад, что успел! И что его самый вредный, мерзкий, противный, ценный, милый, любимый соперник цел и лишь еле слышно всхлипывает, потому что испугался и потому что из-за медвежьих объятий не хватает воздуха. Плевать что там подумают все остальные, плевать на исход матча и трижды плевать на исключение из Школы. Джаред прекрасно понимает, что делает, у кого на глазах и чем это грозит им с Эклзом, но не собирается отступать.       Он слегка отстраняется от Дженсена, цепляет его подбородок пальцами и крепко целует своего любимого дорогого незаменимого мальчика, которого он едва не потерял, в губы.       — Поймал, — Джаред зарывается пальцами в растрепанные ветром мягкие волосы Дженсена, отчаянно прижимая его к себе. Своего Дженсена, живого, теплого, целого. Свой самый дорогой приз, самую великую победу, свой золотой снитч.       Глаза, особенно правый, с фингалом, щиплет от горькой соленой влаги, скопившейся у ресниц. Нет, Джаред плачет вовсе не из-за Дженсена, просто… просто они летели слишком быстро и ветер, и пыль в глаза… и, кажется, больше не придется выдумывать оправданий этим странным чувствам. Их невозможно скрыть, невозможно сдержать никакими печатями и заклятьями, они сломают их, переделают, но выберутся на волю.       — Я люблю тебя, — самые главные слова, такие простые и невероятно сложные в произношение, Джаред шепчет жарко, смотря Дженсену прямо в глаза. Всего секунду назад он думал, что больше никогда не увидит его, больше никогда не коснется его руки, не словит на себе заинтересованный взгляд в Большом зале, исподтишка подбивающий сбежать с обеда ради более интересных вещей (хотя казалось, что интереснее для парней, чем еда?), и больше никогда не будет тонуть в той сокровенной ненормальной нежности, рискующей после каждого рваного хриплого вздоха обратиться в нестерпимую боль и судорожную, выламывающую запястья, ненависть. — Как же сильно я тебя люблю, Дженни. Прости меня. Прости за все. За тот матч, за раздевалку и за пять лет до этого. Ты всегда был прав: какой же я все-таки мерзкий тролль!