we don't talk anymore

      Чимин чуть судорожно выдыхает, ощущая, как грубые мужские руки заковывают ладони в не менее грубые, твердые и железные наручники, тем самым не давая отпустить руки вниз, уйти или вовсе начать отбиваться. Пак висит, словно тело для распятия, не менее. Вокруг лишь серые стены, серый пол и камера с горящим фонариком, означающим, что съемка новой записи уже началась. Губы искусаны, а глаза уже заранее готовы для того, чтобы плакать. Старший уходит, возвращаясь с твёрдой кожаной черной плетью, предназначенной именно для белоснежного тела Пака, словно она подбиралась художниками под тон. Вовсе не так – примерка на глаз. Чимин прикрывает глаза, зная, что сейчас ничего не изменится – тело все равно покроется новыми синяками и даже шрамами.       Юнги оценивающе смотрит на парня, тут же заезжаясь по груди и слыша то, как тот кричит, запрокидывая голову назад и выпирая кадык вперед. Шуга лишь пользуется этим, ударяя плетью по ключицам. Еще немного и попало бы по солнечному сплетению, но Юнги рассчитывает абсолютно всегда. Чимину тут же хочется выкурить как можно больше сигарет, уместив боль в затяжках. Но сейчас его тело натянуто, словно и его же нервы. Шуга грубо хлестает по ягодице, что становится новой причиной младшего для того, чтобы сжать зубы, стараясь оставить свои слезы для других, еще более жестких видео. Но удар приходится по груди, и Пак склоняет голову, желая убрать руки из некой железной петли. Красные, бордовые полосы превращают чиминовское тело в мольберт, раскрашенный всеми оттенками пошлых красок – красно-винного, чистейше белого и примеси бордового с чуть синеватым.       В виски давит звон, когда старший пару раз подряд грубо проходится по прессу, вызывая у парня порванные капиляры в глазах. Еще одной полосю красною по ягодицам, и еще тремя по груди. Плеть режет кожу словно хорошо заточенный нож, заставляя унижаться и кричать, надеясь, что этого никто не слышит. Юнги же безразлично хлещет Чимина по всему телу, не попадая в размер камеры. Младший словно начинал ощущать свои кости, когда плеть проходилась по ним.       У Чимина холод в локтях и по ребрам, жар – на лбу и на груди. Пряди волос спадают на лицо, заставляя глаза слезиться еще сильнее. Шуга словно специально бьет по самым больным зонам, местами эрогенным, благодаря чему Чимин готов сорваться с места хоть как, но знает, что у него это сделать никак не получится. Абсолютно каждая секунда превращается в еще более сильное мучение. Местами стекает свежая кровь, когда Юнги переусердствует, а крик нужно будет немного убавлять, чтобы у очередного зрителя не начинали болеть уши. Пак уже рыдает, не стараясь и не желая скрывать это. Это – факт на его лице. Юнги стучит плеткой по позвонкам, ягодице, плечам. Тело уже превратилось в абсолютный холст, с красными подтеками от натуральной краски, с синими, бордовыми и чуть ли не фиолетовыми следами, словно карандаш, и с хрустально-чистыми слезами из мутных глаз. Чимин то кричит, то стонет, сжимая губы и закрывая глаза. Слезы присутствуют в любом из случаев. И продолжают идти, когда Юнги откидывает плеть в сторону, подходя к камере и заканчивая запись. Чуть погодя, старший опускает парня на пол, замечая его чертовски красные глаза. Боль и радость Чимина смешались воедино, составляя из себя боль и желание быстрее скрыть следы, на ватных ногах обработав раны. Но чувствует, как по спине что-то мягко оглаживает, задевая ноющие раны и усмехаясь, переходя к шее и на буквально зефирные розовые волосы. — Все закончилось, — Шуга спокойно улыбается, — успокойся, солнце, — голос мужчины слегка туманный, какой-то заполняющий пространство и заставляющий лишь всхлипывать. — Поедем ко мне? — Шуга аккуратно поднимает парня, пока тот шипит, втройне чувствуя каждую часть себя от ран. — Я помогу обработать раны, — старший гладит парня по щеке, — солнышко.       Участившееся дыхание буквально толкает кивнуть головой, чувствуя, как чужая ладонь аккуратно проходится по щеке, а губы приближаются к другим, чуть погодя сливаясь с ними в мягком, но слегка болезненном поцелуе, вместе с укусом губы и улыбкой на лице.