Поцелуй прекрасного принца

      Осталось совсем немного до… много чего будет — Фурута не может унять волнение, когда думает об этом. Впереди три выходных дня, и сегодня последний день в CCG под именем Нимура Фурута.       Он идёт по тёмному коридору — после шести вечера свет приглушают во всём здании — и, напевая себе под нос песенку, разводит руки в стороны, кончиками пальцев дотрагиваясь до холодных стен. Около кабинета Аримы останавливается и задумчиво смотрит на дверь. Ариму он не видел больше двух недель и удивлён; не замечал раньше, что вообще-то они редко пересекаются и работают на разных этажах. Вообще у них ничего общего никогда не было. И не будет.       Фурута думает о нём столько, сколько нужно думать о лучшем враге: не меньше, чем нужно, но больше, чем хотелось бы. Арима о нём ничего не думает.       Дверь кабинета закрыта на ключ, но он всё равно аккуратно скребёт её ногтями, желая зайти туда. Никто не отвечает.       — Кишо, вас тут нет и больше никогда не будет (как и Нимуры Фуруты)!       Фурута смеётся громко, но, спохватившись, прикрывает рот рукой и, решив окончить на этом осмотр, идёт к себе. Когда он открывает дверь, то Канеки закрывает ноутбук с хлопком и моментально отодвигается от стола. Резко возникает желание закрыть дверь обратно с другой стороны и сделать вид, что он и не заходил. Канеки улыбается, значит, настроение паршивое (опять). Фурута косится на него, понимая, что требуется сделать. Но не спешит.       — Нимура-кун, всё в порядке?       а с тобой?       Чёртово дежавю.       — Всё прекрасно, командир.       кроме твоего лица, которое я вижу по восемь часов в сутки каждый день.       Фуруте кажется, что в его жизни слишком много Богов, и пора избавляться от них. Для начала хотя бы от одного.       Сделав пару шагов, он останавливается около его стола. Канеки, улыбаясь, стучит когтями по столу. Фурута послушно садится на колени, а руки Канеки моментально и привычно легко ложатся на бедро. Фурута держится за край столешницы, уже зная, что сейчас будет, сдерживаясь, чтобы не высказаться. В конце концов, до Канеки всё плохо доходит.       — Арима-сан занят? Я давно его не видел. — Рука сжимает его колено чересчур сильно.       Фурута усмехается как можно тише, представляя его лицо в данный момент.       — Да, я говорил — у нас не хватает сотрудников. — Канеки трётся носом, жарко выдыхая в волосы.       — Да-да, все повымирали, — свободно говорит Фурута, а Канеки моментально прикусывает кожу на загривке, и он инстинктивно двигается вперёд. Но тот свободной рукой обнимает за талию, властно прижимая к себе. Фурута, скорчив недовольное лицо, мигом исправляется: — Простите.       Канеки нежно целует шею, пробираясь рукой под рубашку, и прочерчивает линии на пояснице. Фурута оглядывает кабинет, подбирая, что сказать, чтобы подпортить его настроение и чтобы он наконец-то отстал, желательно, навсегда. Ищет любую мелочь. Взгляд случайно падает на стол, где лежит книга. Несомненно, она принадлежит Ариме. Цепляясь за неё, даже не вчитываясь в название, он спрашивает:       — Аримы-сана?       — Не дочитал, — коротко и недовольно бросает Канеки, пресекая попытку на корню.       Фурута сжимает обложку и резко переводит тему разговора:       — Что вы напишете в завещании? — кивает головой в сторону белого конверта.       Канеки отвечает быстро, словно и не хочет этого говорить:       — Книги — Ариме-сану, остальные вещи — отряду Qs. — Тоже кивает на такой же белый конверт на его столе и добавляет: — А ты?       — Ничего интересного.       Он останавливается, а через минуту откидывается на спинку стула и закрывает глаза рукой. Фурута, не упуская момента, встаёт и облокачивается на свой стол в паре метров от его, предпочитая больше не попадать в зону досягаемости этого существа, которое плохо копирует поведение своего Бога и ужасно раздражает мнимой вседозволенностью.       — Наверное, быть мёртвым не так плохо. Нет отчетов, заседаний, работы, — внезапно говорит Канеки.       Настроение Фуруты поднимается на несколько пунктов, и он демонстративно хватается за грудь, изображая непереносимую боль, разрыв сердца и прочие мучения, которые никогда не испытает.       — Если вы умрёте, то разобьёте мне сердце!       Канеки лишь мельком скользит по нему взглядом, не удивляется и не смеётся. Фурута печально вздыхает — почему-то над шутками никто не смеётся.       — Оно слева.       Фурута разводит руки в стороны, изображая сожаление о своей ошибке, и молчит в ответ. Он думает и вертит в руках книгу, внимательно изучая обложку. У Аримы и Канеки всё же одинаковый вкус. Во всём. Фуруту тошнит от переизбытка Канеки в его окружении. Он сегодня выглядит по-особенному уставшим, почти неживым. Синяки под глазами стали заметнее и почти слились с плащом. Сейчас он очень красивый, но Фуруту уже тошнит от этой красоты. Он говорит тихо, едва слышно, но Канеки всё слышит (всегда):       — Вы, возможно, правы: быть мёртвым не так уж и плохо, — через перчатку он царапает ногтями обложку книгу, поднимает на него глаза и, чуть склонив голову вбок, добавляет громче: — Но разве вы уже не мертвы, Сасаки-сан?       И сам Фурута уже давно мёртв. И Арима скоро тоже будет мёртв.       Повисает жгучая тишина. Канеки медленно разворачивается к нему лицом и вопросительно вскидывает бровь. Фурута видит, как он меняется в лице: выглядит растерянным, возможно, разозленным. Прекрасно! Никто из них не отводит взгляд. Фуруте нравится. Он больше чем доволен.       — Я опять сказал что-то не то! Простите-простите, — моментально отнекивается он, сдерживаясь, чтобы не засмеяться в голос — получилось как он и хотел, — и мило добавляет: — Я, пожалуй, пойду.       Канеки, не мигая, смотрит ему в глаза, сжигает и хоронит его заживо, прямо на его столе в этом кабинете. Памятник он ему точно не поставит. Фурута быстро и бесшумно идёт к выходу.       — Книгу, — Канеки взглядом указывает на пустое место на столе.       Он не говорит, а приказывает и ставит большую точку, точнее, ставит десятитонный каменный крест на их (не)отношениях.       — Ах, совсем забыл.       Фурута кладет её на стол; его тошнит ещё сильнее. Не забыв на прощание ещё искренне улыбнуться, ядовито и торжественно, выскальзывает из кабинета, не дожидаясь, когда в лицо прилетит та «важная» книга, которую Канеки никогда не вернёт хозяину.       Фурута не знает, что в этот раз нужно подарить Богу Смерти: Хайсе — нет, куинке — тоже нет. Он понятия не имеет, что можно кому-то подарить, максимум — красивый смех на фоне. Он не знает, что можно подарить человеку, которому больше ничего не нужно и никогда не понадобится.       По дороге встречается лишь один книжный магазин с потрёпанной вывеской, едва ли сюда кто-то приходит. Тут пахнет пылью и скукой. Так пахнет в кабинете Аримы. И от самого Аримы. Фурута проводит рукой по ряду книг и чихает, когда пыль поднимается и забивается в нос. Один, два, три. Он раздражённо фыркает, чихая пятый раз.       — Что только ни сделаешь ради тебя, Кишо!       Если бы его кто-то услышал, то умер бы от тонны ненависти. И ради Аримы он, собственно, ничего не делает, ради себя только. Книгу выбирает по названию и автору — всё равно не знает, что Арима любит. И ему, если честно, совершенно плевать, что любит Бог Смерти.       Звонит в дверь его квартиры единожды. Арима точно всё слышит. Он открывает дверь, но проход не освобождает, каменным изваянием вставая на пути.       — Что ты тут делаешь?       Он не удивлен, не зол и не счастлив. Он никакой. Чёртов робот.       Фурута ласково улыбается, изображая из себя Мисс Милосердие, и протягивает только что купленную книгу:       — Сасаки-сан просил вернуть.       Это глупо. Просто удивительно глупо. Настолько глупо, что Арима не отвечает. Он мельком изучает обложку, потом поднимает взгляд на Фуруту. Он улыбается ещё шире, когда понимает, что Арима ищет подходящие слова.       — Это не моя книга, — в конце концов говорит он.       Фурута не может убрать улыбку и театрально округляет глаза, изображая громадное удивление.       — Какая жалость! — Он вытягивает руки, слегка качая её в ладонях, словно демонстрируя. — Но, может быть, она вам понравится?       Когда Арима берёт книгу в руки, Фурута обхватывает его за локти и, переступив порог квартиры, резко прижимается к его телу.       — Можно пройти? — Он выдыхает слова в губы.       Ариме следовало разозлиться или послать его к черту. Или ещё что-то, что мог бы сделать нормальный человек. Но он не «нормальный» и не человек вовсе.       — Ты уже зашёл.       Фурута трагично вздыхает — Арима не почитает Короля. Ни капли уважения. Ни капли нежности. Но звучит как полноправное разрешение оставаться тут. Оглядывает мельком квартиру: что тут может быть интересного? (Да что в Ариме вообще может быть интересного?!)       Оказавшись в спальне, он недовольно хмыкает. Солнце садится, и его лучи свободно гуляют по комнате, освещая идеальный до тошноты порядок. Нервно теребит перчатки, не желая их снимать и пачкать в совершенной чистоте этой квартиры. Если бы он был тут один, его бы, несомненно, стошнило.       — Зачем ты пришел?       — Родственники ходят друг к другу в гости, вы что, не знали? Отвратительная квартира, — не зная зачем, добавляет.       Книги, книги, книги, шкаф, кровать, книги, белые стены, обои, книги, фотография Хайсе в рамке — мило, да — книги, чистота, отсутствие пыли, книги, книги, книги. Ему тут не нравится.       — Зачем ты пришёл?       — Кишо! У вас проблемы с памятью? — Фурута рявкает и, резко спохватившись, дальше говорит сквозь зубы: — Хватит задавать глупые вопросы, вы испытываете моё терпение.       — Я спрашиваю вполне логичные вещи, но не слышу ответа.       И снова книги, книги, книги, кажется, Арима питается ими, живёт в них. Они с Канеки так похожи — и зачем сейчас он вспоминает его?       — Если скажу, что соскучился, вы поверите?       — Нет. — Хотя бы честно, но лучше бы Арима соврал, но он не умеет.       Фурута хватается за последнюю возможность остаться тут.       — Может, если я совру, вам будет достаточно?       Сняв очки, Арима кладёт их на столик и, немного запрокинув голову назад, проводит по ней ладонью.       — Да.       Мрачно ухмыльнувшись, Фурута разводит руки в стороны, предлагая подойти ближе.       — Тогда — я соскучился.       Опять книги, книги, книги и зеркало, в котором он видит, как Арима подходит со спины. Пожалуй, лучшее, что есть в этой комнате, — Арима.       Фуруту воротит от этого места больше, чем от его кабинета. Он не реагирует, позволяя ему развязать красный платок на шее и заняться пуговицами, и чувствует, как Арима изредка кончиками пальцев дотрагивается до кожи, заставляя её вспыхнуть; как его дыхание расходится по шее холодком, и от этого волоски встают дыбом, и как собственное тело перестаёт слушаться, ощутив себя в уже-не-чужих руках.       Ему нравится происходящее. Он с восхищением смотрит в зеркало — поразительно красиво и хорошо сочетается: белые волосы Аримы создают прекрасный контраст с собственными, иссиня-чёрными. Его силуэт позади выглядит немного устрашающе: он выше, шире в плечах. Ещё улыбка красивая, не у Аримы, — он не улыбается никогда — у Фуруты, конечно же. Она хорошо смотрится на фоне происходящего ужаса и полного безразличия на лице Бога Смерти.       Через отражение Фурута смотрит ему в глаза, чуть вскинув голову вверх и пытаясь смотреть свысока, но уголки губы подрагивают каждый раз, когда он целует чувствительную кожу на шее, не давая воссоздать на лице гримасу короля. Он наблюдает и чувствует тоже, как Арима кладёт прохладную руку на грудь, проводит вниз и чуть давит на живот, заставляя прогнуться назад, и как его влажные губы скользят по телу, оставляя за собой след из слюны, который видно в слабом свете. Прислонившись к его груди, он ощущает, как дышать становится тяжелее, лёгкие будто бы сжимаются, и внизу живота разливается жар, а Арима аккуратно расстёгивает ремень, стягивая брюки вниз.       Позволив ему закончить, он вырывается и, изящно обернувшись вокруг своей оси, идёт до постели медленно, бесшумно ступая по холодному полу, вытягивая ноги максимально красиво и грациозно. Он крепко стискивает кисть Аримы, чтобы тот не сбежал. Шутка — Арима убегать не собирается. Отпустив его руку и мягко опустившись на белую простыню, он делает ладонью жест, приглашая его к себе. Но Арима медлит, и он, бесстыдно раздвинув колени в стороны, вытягивает руки вверх и плавно выгибается, потёршись бёдрами о постель, демонстрирует себя в лучшем виде. Член уже болезненно ноет, и он сдерживается, чтобы не дотронуться до него. В комнате холодно, и кожа покрывается мурашками.       Фурута нетерпеливо скребёт ткань над своей головой в ожидании, когда Арима дотронется до его изнывающего тела. Тот специально-неспециально раздевается медленно: расстёгивает рубашку и брюки аккуратно, будто бы сейчас это очень важно, но взгляда не отводит. И Фурута нарочно дотрагивается до своей груди, вздрагивая, когда чувствует, как холодный материал перчаток чуть щекочет кожу, и ведёт ладонью вниз по впалому животу. Перчатки холодные, шершавые на ощупь, напоминают ладони Аримы, и он кусает губы, чтобы не застонать, когда дотрагивается до паха. Он проводит указательным пальцем по стволу и рефлекторно елозит по постели, не удержавшись от ощущений, чувствуя, как тело предательски горит от одного только сравнения.       Встав коленями на кровать, Арима аккуратно убирает его ладонь, не давая продолжать издеваться над собой и им. Он пробирается пальцами за край печаток, оглаживая нежную кожу, стягивает её. То же самое он делает со второй и упирается руками по обе стороны от его головы, наблюдая, как Фурута перебирает тонкими длинными пальцами в воздухе, заинтересованно рассматривая собственные ладони, которые почти всегда скрыты под искусственной кожей. Улыбнувшись, он тянется к его лицу и, дотронувшись до его губ, проводит по нижней чёрным ногтем. Он чуть давит, заставляя приоткрыть рот, большим пальцем дотрагивается до влажного языка и трётся об него.       В слабом свете кожа Аримы выглядит бледной, завораживающе красивой (и он тоже красивый). Его плечи крепкие, накаченные, и он, не удержавшись, проводит руками по ним, спускаясь к локтям и потом снова вверх, щупает крепкие мышцы и гладит каждый сантиметр идеального тела. Не завидует. Он в восхищении.       Фурута заглядывает Ариме в глаза — они, как всегда, ледяные и неживые. Он не удивляется — вообще-то, они и так уже давно мёртвые, ещё до рождения. Он улыбается, Арима — нет. Всё как всегда.       Широко раздвинув ноги, Фурута позволяет ему устроиться между ними и одной рукой цепляется за его плечо, вторую подносит к своему рту. Он демонстративно проводит языком по указательному пальцу, слизывая слюну Аримы, и довольно ухмыляется, когда тот шумно сглатывает, глядя на это зрелище. Обхватив два пальца и глубоко погружая в рот, опутывая в собственной слюне, он, не мигая, смотрит ему в глаза, сдерживаясь, чтобы не засмеяться, когда его взгляд каждые десять секунд сползает на губы. Он вытаскивает их медленно с громким влажным звуком, демонстративно проводит ими перед лицом Аримы и ведёт ладонью вниз к паху. Мимолетно дотронувшись до покрасневшей головки, он позорно стонет, но глаза не отводит, гипнотизируя или вербуя Ариму. Он проскальзывает пальцами ниже, под мошонку, дотрагивается до чувствительных краев, оглаживая анус и размазывая там слюну. Не сдержавшись, он вводит пальцы на пару сантиметров и, упершись ступнями в постель, чуть приподнимает бёдра, раскрывая себя сильнее.       Арима не мешает и берёт за лодыжку, вытягивая правую ногу вверх, прикасается губами к икре, чуть прикусывая кожу, а Фурута запрокидывает голову назад, елозит, проталкивая внутрь первый палец полностью. Он рефлекторно подаётся вперёд, когда сгибает его внутри, прощупывая стенки, и прикрывает глаза. Теперь не видит, но знает — Арима наклоняется к лицу и прикасается к губам, и он добавляет второй палец. Арима накрывает его ладонь своей, вбивая их до основания и неприятного покалывания в анусе. Он добавляет свой палец, проталкивая внутрь сразу три, и плавно двигает ими. Фурута, выгибаясь дугой от распирающего чувства изнутри, замирает, хватая ртом воздух, чувствуя, как он давит, нажимая внутри на чувствительную точку, и у него перед глазами всё плывёт.       Свободной рукой Арима проводит по торсу, цепляя сосок, чуть сдавливает его, оттягивает в сторону. Фурута прерывисто стонет ему в рот, продолжая извиваться на простыне, не в силах сдержаться, мечется по подушке. В общем-то, сдерживаться уже не перед кем. Он уверен — собственное выражение лица сейчас жалкое. Арима берёт за подбородок двумя пальцами, заставляя замереть, и Фурута выдыхает, чуть отклонив голову вбок, чувствует, как он прикасается сухими губами к шее. Арима прочерчивает линию до ключицы языком, а его ладонь давит сильнее, и пальцы проходят максимально глубоко, а Фурута захлёбывается в стонах и сжимает в ладони простыню над своей головой.       В конце концов, не сдержавшись, он вытаскивает пыльцы, тут же берёт его член в руку, приставляя к растянутому анусу, и проводит им по краям. Он сам закусывает губу от собственных действий, чтобы не застонать ему в лицо. Арима резко делает толчок бёдрами, и он, раскинув руки в стороны, сжимает простыню, замирает от ощущения, как крупный член растягивает мышцы ещё сильнее, проникая глубже. Приятно, невозможно сдержать стон. От нового движения он гортанно стонет и выгибается вперёд, раздвигая ноги ещё шире. Сквозь полуопущенные веки он видит Ариму: чуть влажный от пота, что блестит в свете, взгляд туманный, его губы приоткрыты, и дыхание ощущается на коже.       Одной рукой Фурута обхватывает его за спину, крепко вцепившись в неё ногтями. Второй за шею и трётся о его щеку, подставившись под беглые поцелуи. Его волосы немного щекочут кожу каждый раз, когда он двигается. При очередном толчке Фурута сжимает руки, и пальцы рефлекторно впиваются в спину, нещадно царапая кожу. В воздухе резко разливается запах крови, и он чувствует, как RC-клетки начинают двигаться по венам быстрее, заставляя тело дрожать от неудержимого желания. У Аримы нет регенерации, но Фуруте, честно, плевать. Запах крови доводит до сумасшествия, кажется, ещё секунда, и он забудет, кто он, где он, что он, главное — кто с ним. Вплетая пальцы в его волосы, он скрещивает ноги за его спиной, максимально прижимая к себе.       Арима цепляется за волосы, двигается плавно и медленно, и на каждое его движение Фурута чуть приподнимает бёдра в ответ, двигаясь в такт. Через минуту они двигаются полностью в унисон. Но самое страшное то, что он всё ещё помнит, кто с ним.       — Арима… — «сан» куда-то западает. Почему именно Арима, а не Кишо, он тоже не знает. Может быть, потому что он уже устал коверкать его имя, добавляя туда лишние звуки. Фурута целует приоткрытые губы, сплетаясь языками, и опускает руки, вновь раскинув их в стороны. Арима валится сверху, своими ладонями накрывая руки, переплетая пальцы. Фурута крепко вцепляется в его ладони чёрными ногтями с забившейся под них кровью. Он выгибается вперёд, елозя бёдрами по влажной от пота простыне и чувствует, как Арима вжимает руки в постель, и в ответ царапает их ногтями. Фурута больше никуда не спешит и подстраивается под ласковые поцелуи, изредка вырываясь для того, чтобы сделать глоток свежего воздуха.       Но воздух ему больше не нужен, только Арима — этого достаточно. Фурута чувствует, как пульсирует член и горячую жидкость внутри тела, и то, как Арима прикусывает кожу на шее, чтобы сдержать стон. Уткнувшись ему в шею, он опускает одну руку на его член, крепко сжимая в ладони, и Фурута стонет ему в ухо, совершенно не сдерживаясь, ощущая, как все мышцы напряжены до предела. В одну секунду он выгибается до боли в позвоночнике и чувствует, как тело мелко вздрагивает. Ему даже кажется, что он сейчас растечётся по простыне, так как в голове пусто, мышцы мягкие, и тело он не чувствует. Он делает глубокий вздох, хватая холодный воздух, который моментально холодит горло, а голову — нет.       Фурута обхватывает его за шею — непонятно, хочет задушить или обнять, одинаково равно смерти — и прижимает к себе. Арима проводит рукой вдоль тела и, накинув одеяло, заботливо натягивает его по плечи.       — Что с вами, Кишо? — В конце вырывается нервный смешок.       Господи, что с тобой, Кишо?       Он разворачивается к его лицу и, соприкасаясь лбами, обнимает за спину, прижимая к своему горячему телу. Арима, наверное, похож на человека…       Фуруте нужно больше свежего воздуха (меньше аримы кишо), потому что у него начинаются галлюцинации. Он кривит губы в улыбке и, сглатывая горькую слюну, говорит:       — Вы сегодня немного похожи на человека.       Ему все это, несомненно, кажется. Арима не человек. Точно-точно. Комплимент Ариму не задевает и проходит мимо, а он отвечает тихо и бесстрастно, без злобы, в самое ухо:       — А ты — нет.       В конце концов, Арима всегда говорит правду, и поэтому, наверное, он на неё не обижается. Хотя он и обижаться не умеет, а Фурута полностью согласен. Он-то точно не человек.       — Я пошутил!       Он понимает — его шутки сегодня совсем не смешные. Никто не посмеялся и не улыбнулся. Хотя Ариме они никогда не нравились. Всё же вообще вряд ли ему что-то может нравиться, кроме куинке и хайсе. Фурута утыкается в шею, чуть прикусывая кожу, оставляя там след: красные отметины от острых зубов.       Может быть, и хорошо, что у Аримы нет регенерации. На белой коже они выглядят как нельзя красиво. Вжимаясь в его тело плотнее, он шепчет:       — Мне было весело? — Почему-то вопросительная интонация, которая не к месту, но он тут же добавляет более уверенно: — Надо будет повторить.       Арима задумчиво проводит рукой по волосам, пропуская тёмные пряди сквозь пальцы, и чуть сжимает их, но потом тут же отпускает. Он повторяет движения раз за разом, похоже, на автомате или ему понравилось (серьёзно?).       — Когда-нибудь…       —…никогда, — зачем-то заканчивает Фурута и вскидывает бровь, спрашивая: «Я угадал, да?»       Арима кивает в ответ, и он впервые понимает, о чём думает сам Бог Смерти по имени Арима Кишо. Не нравится.       Второй рукой Арима всё ещё обнимает за спину, поглаживая, как бы говоря «мне жаль», а Фурута не знает, что делать в такие моменты — его тошнит, хочется сломать руку и выбить из этой машины смерти остатки жалости. Единственное, что он может сделать, — засмеяться. Смех звонкий, чересчур, оглушает до боли в ушах. В пустой квартире звук отталкивается от стен, и кажется, что он идёт отовсюду, закрывая посторонний шум. Фуруте всё кажется диким, совершенно не поддаётся самой больной логике, безумно и неестественно, абсурдно. Трагикомедия.       — Помните наш разговор про счастье? — Арима кивает. — Я тогда тоже шутил. — Арима не реагирует, и, желая добить его, Фуруте приходится добавить: — Ведь попытка на счастье умирала раньше, чем мы родились.       Он снова смеётся, Арима — нет.       — Тут нужно было посмеяться (я серьёзно!)!       Он недоволен — Арима не смеётся.       — Хорошая же шутка! — обиженно тянет Фурута, а Арима обнимает крепче, и его пальцы впиваются в кожу на спине сильнее, чем следовало: для Бога Смерти непозволительно быть эмоциональным. Будто бы Ариме самому больно — смешно же?       Фурута уже не уверен, что это была шутка. Ему не хватает воздуха, горло режет, и голова кружится, а во рту расползается вкус желчи и яда от собственных слов. Утыкаясь лбом в грудь, он добавляет, но почему-то вырывается совсем тихо и жалобно:       — Над шутками принято смеяться! Ну Кишо…       Ладони у Аримы горячие. Они приятно гладят по взмокшей от пота спине, словно успокаивая. Он обнимает крепче, а Фурута кривит губы в подобие улыбки. Не получается, но Арима всё равно не смотрит, продолжая прижимать к себе.       Он говорит, но вновь получается вопросительная интонация, которая всё портит:       — … смешно же… да?       Подняв на него глаза, Фурута вновь улыбается как можно лучше, а хочется выть — громко и выразительно, изредка проклиная Ариму, который смотрит на него без отвращения, жалея. Арима изображает человека, который относится к Фуруте по-человечески (тут нужно посмеяться), и всё равно не смеётся.       Фурута говорит беззвучно, просто двигает губами, но Арима всё понимает, а зря:       — Вы — не человек. Вы машина, созданная для уничтожения. В вас нет и не было ничего человечного, вы на человека даже не похожи. Хватит делать вид, словно вам больно, будто бы вы что-то чувствуете. Вы — Арима Кишо. И вы давно уже мертвы. Всё, что вы обязаны сделать сейчас, — посмеяться над моей хорошей шуткой, как это делают обычные люди. — Звучит как проклятье.       Говорит:       — Посмейтесь, я хочу, чтобы это была смешная шутка! — Звучит как просьба (смешно).       В мёртвой тишине Фурута истерично, до боли в горле, смеётся, понимая, что кроме него никто больше это не сделает. Арима всё равно не отвечает, обнимая крепче, и не смеётся — не умеет ведь. Рядом с ним — холодно и вовсе не спокойно, ведь его тело — идеальное оружие, и сам он — Бог Смерти. Но Фурута засыпает, зная, что проснётся, и надеется, что Арима — нет.