Тао посмертия и сна

Полководец Мэй Чан Су – каким-то образом в этом именовании слились обе его личности, и хотя никому, кроме него самого это слияние не казалось гармоничным, сейчас он мог позволить себе роскошь не учитывать чужих мнений. Мэй Чан Су умирал. Была ночь и он очень старался делать это тихо, чтобы не портить себе последние минуты суетой вокруг. Было немного жаль, что не получилось достойно погибнуть в сражении, зато он успел действительно гарантированно задавить конфликт и обеспечить Цзиньяню стойкий мир на северной границе не меньше, чем на пять-семь лет. Это, пожалуй, стоило того, чтобы умереть в своей постели, а не в бою. Все прощальные письма были написаны, дела завершены, цели достигнуты, и он-таки сумел почувствовать эту щелочку во времени – когда уже сделал все, что мог, но судьба еще не потребовала за это плату. «Точно уловить момент – это единственная свобода в прямом смысле слова», - вспомнил он слова из своего любимого трактата, и улыбнулся обветренными непослушными губами. Он смог. - Ну-ну… - фыркнул Линь Чень, старательно не глядя на последний выдох своего подопечного, - Всё-таки, воспитание – основа мировоззрения. Индюшонок напыщенный. Чужого присутствия не заметил, все заслуги по выскальзыванию из рук судьбы себе приписал, несмотря на все – немалые, между прочим – усилия гениального лекаря по поддержанию в нем жизни… взял и помер. А туда же – смог. Бестолочь героическая… С одной стороны, его обещание оставаться рядом до конца, было выполнено, и можно было хоть сейчас брать в охапку Фей Лю и дезертировать куда-нибудь, где тепло и интересно, с другой… Линь Чень, для порядка скептически скривившись, покосился на бездыханное тело, - где ему еще будет так же интересно, как рядом с этим сумасшедшим гением. И вообще.. Привычка – страшная сила. И до рассвета, когда придут проведать своего драгоценного главу, еще есть немного времени. Как раз хватит для того, чтобы смотаться утрясти все вопросы с архивом душ. А то еще припишут куда-нибудь не туда, замучишься потом отлавливать. Да и с тетушкой стоило поговорить лично. Линь Чень тоскливо вздохнул, предчувствуя пронизывающий фимиам родственного коварства, старательно задавил внутри что-то горячее и насквозь человеческое… кажется, люди называли это то ли скорбь, то ли боль утраты… в общем, - какую-то блажь, и решительно раскрыл веер. Взмах – и молодого хозяина архива Ланъя уже никто не отыскал бы в этом мире… После затмения смерти, ЛиньШу-МэйЧанСу приходит в себя где-то вне реальности, и ощущает – это действие теперь заменяет все виды человеческих чувств – как вокруг множатся рассеянные плотные образы, не имеющие однозначного воплощения. Они то являются посмертными табличками, то проступают силуэтами фигур, лицами, взглядами, теплом прикосновений, смутными, но явственными мыслями... Отец. Мать. Тетушка. Принц Ци. Его генералы и солдаты. Его подопечные из союза Цзянцзо… и те, кого он приговорил – тоже, но они держатся вдалеке, и даже Ся Цзян не рвется кидаться на него ни с обвинениями, ни с мечом или цепью. Отголоски безумия в мертвых он воспринимает, как пятна неоднородной темноты и какой-то неестественный, почти неуловимый резкий запах. Осознание, что на нем самом достаточно этих пятен, немного горчит, но где-то внутри остается уверенность, что здесь – в посмертии – справиться с этим будет легче, чем при жизни. По крайней мере – здесь это возможно – проскальзывает неожиданно четкая мысль, и он сбивается на осознание того, что его окружает. Поддержка родных и близких. Их сочувствие и боль. Их любовь, от которой он треть жизни сознательно дистанцировался. Все это окутывает его, сплетает вокруг защитный кокон, почти растворяет… и едва не мгновенно рассыпается пылью от насмешливого «А вот воспитанные предки держат свои псевдоподии при себе!», - и этот живой, слегка надменный, солнечный голос с легкостью развеивает гипнотический транс, и Линь Чень небрежно смахивает с него веером остатки немного липкого тумана – «Брысь, приставучие, он нерастворимый пока. И неотчуждаемый. А то ишь!» И его внимательный темный взгляд, когда он оборачивается и смотрит прямо на… Мэй Чан Су? Линь Шу? – согревает и позволяет окончательно сбросить оцепенение и… воплотиться? Принять форму. Осознать обычные в принципе чувства – зрение, слух, осязание, обоняние… наверное и вкус, на которые дробится, конкретизируясь общее «ощущаю». Вместе с этим возвращается и речь, и первое, что произносит Мэй Чан Су после смерти, оказывается имя. «Линь Чень!» И тот смеется, как над ребенком, перепутавшим названия цветов, непонятно и необидно, и его смех заполняет все вокруг, множится эхом и затмевает рассудок, и только отголоском уплывающего разума, удается понять, что это не смех человека. Но на этой мысли невозможно сконцентрироваться, и сознание плавно выключает его из любой воспринимаемой реальности. Когда Мэй Чан Су снова приходит в себя, он именно Мэй Чан Су, видимо, потому что Линь Ченю удобнее воспринимать его так. И они сидят в резиденции Су – точно такой, какой она была в последние дни перед днем рождения императора. И молодой хозяин архива Ланъя – или тот, кто он сейчас, чем бы он ни был – точно так же сидит за столиком со своим лекарским оборудованием и что-то с интересом смешивает. А рядом с Мэй Чан Су на жаровне стоит привычный чайник, но ему в кои-то веки не холодно, и чуть тлеющие угли – скорее дань традиции, чем необходимость. - В общем и целом, - говорит Линь Чень переплетая пальцы и положив на них подбородок, - Дело в том, что ты мне задолжал, друг мой, - и это настолько похоже на обычные их беседы, что улыбка так и просится на лицо, но у Мэй Чан Су долгий опыт перепалок с беспечным лекарем и он изображает на лице вежливое внимание. Мимика, конечно, никого не обманывает, но в этом тоже есть свое удовольствие, - В то время, как я выполнил свое обещание, - продолжает Линь Чень обвинительную речь, - Ты своего слова не сдержал. А так поступать по отношению к небожителям очень не рекомендуется. Поэтому будешь отрабатывать в посмертии. - Ну так ты бы для начала предупреждал, что ты у нас не простой мастер-всего-на-свете, - привычно подыгрывает ему гений Цилинь и уже не может сдержать улыбки, глядя на наигранное возмущение - Открою я тебе бонусом великую тайну! – высокомерно задрав нос и указующий перст, сообщает Линь Чень, - Разум человеку даден не только для эстетической цели. Мозгом, им еще иногда и пользоваться надо, - и, сделав брови домиком, он бросает на собеседника укоризненный взгляд, - Если вам все разжевывать, да еще и глотать за вас потом, смысл в этой вашей человеческой свободе воли? Нет уж, дорогой мой пациент, я тебя в свое время уже уговаривал, - он корчит обиженную рожу, - все нервы себе истрепал! Так что теперь отрабатывай. - И какое же искупление определило ваше небожительство недостойному своему пациенту? - интересуется Мэй Чан Су, любуясь чеканным надменным профилем и косящим на него темным глазом с искорками смеха. - Вот это вот, - широко обводит рукой вокруг Линь Чень и неожиданно становится серьезным, и подкладка его широкого рукава на мгновение отливает каким-то неуловимым металлическим цветом с мелким узором нечитаемых символов, и от этого простой жест производит почти угрожающее впечатление, и заставляет собраться и сконцентрироваться, - Я сделал для тебя эту резиденцию и чуть-чуть города вокруг – для страховки. Дальше там туман, в него не суйся, пока не научишься общаться с мертвыми так, чтобы они тебя не жрали. К твоим услугам это место и твоя собственная память. Всё, что тебе понадобиться, сможешь создать сам, как – разберешься, тут книжки есть, мне скучно учить элементарному. Ну а чтобы посмертие не казалось тебе слишком приятным времяпрепровождением, помимо этой резиденции, у тебя будет еще подземный ход. Тот самый, да, - кивает он в ответ на пораженный взгляд и внезапно вспыхнувшую надежду, которой надо бы по-быстрому свернуть шею, но… - Ты всё правильно понял, - с непонятным удовлетворением кивает Линь Чень, - И ход тот же самый и предназначен он для того же самого. И что самое главное, - продолжает он, глядя прямо в глаза с нехорошим прищуром, - Ты мне прямо сейчас дашь обещание, - он подается вперед с невозможным для человека изяществом, и последние два слова произносит – выдыхает – Мэй Чан Су в лицо шипящим и оглушающим шепотом, - не лгать. И это заставляет отшатнуться и вздрогнуть, потому что память сразу лавиной сносит в его разум все моменты, когда он отступал от этого правила, и каждое из воспоминаний словно забирает у него из легких по глотку воздуха так, что почти сразу становится нечем дышать, и легкие горят от пустоты и тьмы, а сознание переполняет слепая паника, и… плечо и лоб прошивает обжигающая благословенная боль, резко вырывающая его из безумия. Некоторое время он проводит на полу, в скрюченном состоянии, пытаясь прийти в себя и отдышаться. Линь Чень… или кто он там на самом деле, - не мешает. Задумчиво разглядывает кружащиеся в плавном падении лепестки цветущих слив и вишен, думает о чем-то своем и молчит. - А если я откажусь? – почти зло спрашивает Мэй Чан Су, и не удостаивается даже взгляда, его собеседник только досадливо поводит плечом. - Значит, верну тебя твоим мертвым, ассимилируешься, станешь одним из предков, род твой прервался, так что, будешь тихо угасать аморфным, почти лишенным личности духом, пока не сдует на перерождение. Про которое ты тоже, кстати, уже умудрился наобещать, - криво усмехается Линь Чень, - Все-таки, интересная это штука – дар слова… И чувство юмора у нее… своеобразное… Они потом еще долго молчат, думая каждый о своем, а потом у ЛиньШу-МэйЧанСу начинается новая жизнь, если такое можно сказать о посмертии. Не нуждаться в сне и пище – это удобно, особенно, когда есть множество вещей, которым надо обучиться желательно побыстрее, и он глотает книгу за книгой, тренирует разум и то, что сейчас воспринимается как тело, - и то и другое на удивление адекватно слушаются и с каждым разом отвечают на волевые импульсы все быстрее и точнее. И там, в реальности еще не успевает закончиться неофициальный траур по полководцу Линь Шу, когда он чувствует, что готов попробовать. Чтобы показать путь в свое посмертие, первый раз мертвый должен сам провести по нему живого. И потратить на это часть своей души, потому что доступа к другой энергии у мертвых нет. Мэй Чан Су – это имя почему-то привычнее – выбирает для приглашения ночь полнолуния и, прежде, чем проскользнуть в сон своего пока-еще-принца, расточительно тратит несколько драгоценных мгновений на то, чтобы посмотреть на него. Запомнить. Нахмуренные брови, упрямый подбородок, заострившиеся от горя и работы на износ скулы. И пообещать себе постараться это исправить. Чтобы Цзиньянь хотя бы во сне перестал выглядеть несчастным и разбитым. В конце концов, он же гений Цилинь, у него обязано получиться. Не с первого раза, так хоть с какого-нибудь… Цзиньянь пускает его в сознание сразу и без размышлений. Так, что его хочется ударить, потому что нельзя будущему императору быть настолько беспечным и доверять первому попавшемуся духу, вздумавшему назвать правильное имя. Но тратить время на нотации еще более расточительно, чем на разглядывание спящих, поэтому Линь Шу – который выглядит сейчас как Линь Шу – шаг за шагом прокладывает путь из сна своего принца в свое собственное посмертие. Ткани миров поддаются со скрипом, но Линь Шу не занимать упрямства и силы воли, своей несуществующей ладонью он ощущает теплую руку Цзиньяня и знает, что не может отступить. Эта дорога в никуда кажется бесконечной и изматывающей, и когда тянущую иссушающую тишину разрывает благословенный звон колокольчика, от Линь Шу не остается почти ничего. Этого ничего хватает только на то, чтобы открыть дверь хода, отпустить Цзиньяня в нормальный обычный сон, и свалиться на пороге. В его мире не остается даже боли, но мертвые не могут терять сознание, и все то время, пока посмертие потихоньку восстанавливает ободранную реальностью с его образа душу, он бессмысленно разглядывает рисунок деревянных волокон на половой доске и не думает ни о чем. И далеко не сразу замечает, что рядом с ним, снова за своим лекарским столиком сидит, что-то сосредоточенно творит, напевая себе под нос, Линь Чень. Мэй Чан Су рассеянно размышляет над тем, как вообще воздействуют на мертвых небожители, но данных для анализа слишком мало, а сам беспечный лекарь на подобный вопрос ответит какой-нибудь остротой. Или вовсе веерной жестикуляцией, так что приходится оставить вопросы на потом, которое не наступает. Потому что в наступившем потом Линь Чень, пользуясь общим упадком сил, какими-то своими странными способами исследует состояние своего, кажется, уже вечного, пациента, довольно приговаривая себе под нос всякие пакости, типа «ну надо же, какой стабильно уникальный случай» и «это определенно надо зафиксировать». Потом он куда-то исчезает, а Линь Шу, с распутанными узлами спазмов и стертой болью, скорее расслабленный, чем обессиленный, остается лежать на спине и смотреть в высокое, ослепительно синее небо и размышлять о том, сколько времени ему потребуется на восстановление, если с первого раза показать дорогу Цзиньяню не удалось. Но принц оказывается на удивление способным следопытом и объявляется у дверей тайной комнаты, конечно, не на следующую же ночь, но не позже, чем через неделю. Мэй Чан Су успевает только начать перелистывать седьмой из нескольких десятков трактатов, чтобы выяснить, где он ошибся, когда слышит звон колокольчика. Сначала один, потом, спустя пару минут, уже непрерывный трезвон, такой, что Линь Шу – а сейчас он уже определенно Линь Шу – сметает с места, кажется, только одной этой волной надежды и отчаянья, когда он бросается раздвигать створки двери, чтобы увидеть на ступеньках, намертво вцепившегося в шнур от звонка девятнадцатилетного, отчаянного, взлохмаченного, почти безумного и безумно родного. Задыхающегося от непролитых слез и невысказанного горя, с закаменевшим лицом и дрожащими губами. Бросившегося вверх, даже не рассмотрев толком того, кто открыл ему дверь, держащегося практически на одном своем бесконечном упорстве. Наплевавшего на все приличия разом, схватившего его в медвежьи объятия и практически задушившего в них, уткнувшегося в шею, обжигающего тяжелым заполошным дыханием. Линь Шу не смог бы ответить, когда сам судорожно вцепился в его плащ, неизвестно себя или его удерживая на ногах, и закрыл глаза. Навалившееся облегчение было практически неприподъемным и одновременно с этим словно убрало из тела всю массу и казалось, что стоит разжать руки, и неведомая сила унесет тебя в небеса. - Это… правда ты? – глухо спросил Цзиньянь, надтреснутым, словно сорванным голосом, Линь Шу смог только кивнуть, потому что его тут же стиснули в объятьях еще крепче, окончательно оставив легкие без воздуха, и почти сразу же принц разжал руки, заставив потерять равновесие из-за внезапно исчезнувшей опоры, схватил его за плечи, отстранил, требовательно и внимательно вглядываясь в лицо, и уточнил, - И это… сон? - Да, - снова кивнул Линь Шу, - И ты можешь приходить. Когда захочешь. Я ведь обещал дождаться тебя перед следующим воплощением.. Вот. Буду ждать тут. Он сделал осторожный шаг назад, давая принцу возможность оглядеть дом и часть сада в распахнутых дверях. Цзиньянь обвел пространство плохо сфокусированным взглядом, и хотел было шагнуть вперед, но покачнувшись, тяжело привалился к стене. - Тише, твое высочество, тише, - усмехнулся Линь Шу, вцепившись в его рукав, чтобы скрыть, как сильно дрожат его собственные пальцы, - У тебя же уже сил не осталось, закрывай глаза и засыпай, - и, изыскав где-то там у себя внутри неприкосновенные запасы властности, он уверенным жестом положил вторую ладонь на глаза принца, - Ты отдохнешь и вернешься, я тут застрял надолго, не переживай, первый раз прийти было труднее всего, потом будет проще. Ты, главное, больше не доводи себя до предела, а то мы и поговорить не успеем, как надо тебя обратно отправлять, - Линь Шу убрал руку, и улыбнулся своему вымотанному, но упрямо держащемуся за него принцу, - Я буду тебя ждать, слышишь? Выспавшегося, сытого и полного сил. Я обещаю. Цзиньянь стиснул зубы и послушно закрыл глаза. … И проснулся рывком, как от кошмара, спеленатый перекрученным одеялом, в насквозь мокрой от пота одежде и полном упадке сил. Видеть ни слуг ни лекарей не хотелось, поэтому он просто скатился с разворошенной постели на пол, кое как содрал с себя одежду, завернулся в первый попавшийся плащ и мгновенно уснул – спокойным глубоким сном. Скоро ему определенно понадобятся силы. Много-много сил…