Тао посмертия и сна

Наутро после того, как он первый раз во сне побывал у Линь Шу, наследный принц Цзиньянь просыпается в разобранном состоянии, с давно забытой болью в перенатруженных мышцах и вязким туманом в ничего не соображающей голове. И любой принц Великой Лян, кроме седьмого, отреагировал на эти симптомы одним единственным образом – велел позвать лекаря. Седьмой же мог бы еще и позвать матушку. Но не стал, потому что имел свое мнение о том, как следует лечить болезни тела. А именно – навесить на себя для начала малый доспех, взять меч в зубы и пробежаться кружков эдак десять вокруг тренировочной площадки. И потом еще часа полтора этим самым мечом помахать. Не то, чтобы ему после этого стало ощутимо легче… но хотя бы появилось, с чем сравнивать, и противная вялая вата выветрилась из головы. А на стенающие мышцы можно было не обращать внимания. От них – мышц – управление страной и необходимость вникать в речи сановников не зависели, так что, пусть стенают, а нечего было привыкать к сидячей работе. Расслабился, твое высочество, размяк и раскис, - сам виноват. К обеду процессия министров временно иссякла, и некоторое время понаслаждавшись тишиной, Цзиньянь призадумался, отказался от еды и пошел пройтись. Маршруты прогулок наследного принца в последний месяц были всем известны, и, по сути, ограничивались вариантами «к маме» и «к усыпальнице семьи Линь». С правом Цзиньяня посещать последний приют хоть и родственной, но все-таки не своей семьи, спорить никто не рисковал. Умные – от того, что поняли, кто скрывался под именем Мэй Чан Су, глупые – после оправдательного приговора по делу армии Чиянь и принца Ци. Цзиньяню не было дела ни до тех, ни до других. Раньше он сидел там перед мемориальной табличкой Линь Шу и вспоминал. Каждое мгновенье, каждый взгляд, каждое слово, каждый свой промах… раз за разом рвал себе сердце, выходил оттуда уже в темноте, с красными глазами и потом ночь напролет маялся бессонницей. Сейчас его посетила куда более здравая мысль. Насколько он помнил, Линь Шу во сне так же, как и он, не выглядел особо полным сил, а ведь известно, что силу мертвым придают обряды, и раз уж ему нужно позаботиться о собственном восстановлении, то что мешает ему сделать хоть что-то и для – он усмехнулся – своего хитроумного советника. Умудрившегося как-то обмануть даже смерть. Пусть не до конца, пусть это была всего лишь призрачная лазейка. После трех месяцев войны на всех границах, когда Цзиньянь ежеминутно изводил себя своим якобы безопасным столичным бездельем и ожиданием непоправимого, после месяца беспробудного мрака отчаянья, после последнего письма Линь Шу, даже едва уловимый лучик призрачной надежды был для привыкшего к тьме вполне себе приемлемым светом. Ему действительно было, с чем сравнивать. И принц Цзин, как множество раз до этого, стоял напротив десятков мемориальных табличек, но видел только одну. В усыпальнице горели зажженные им свечи и курились благовония. В жаровне сгорали подношения. И он стоял один, в тишине, словно действительно на границе иного мира, и впервые за четыре месяца в его душе не было отчаянья. Сквозь пламя свечей он видел глаза Линь Шу, его насмешливую улыбку и чувствовал, как его уверенность окутывает измотанную душу спокойствием. «Даже если это всего лишь сны и самообман», - думал седьмой принц, - «Мне уже все равно. Однажды я уже не поверил своим ощущениям и ошибся, на этот раз мой выбор будет иным. И даже если он окажется ложным, а я - безумным… Я просто буду пытаться снова. И снова». А Линь Шу улыбаясь, - широко и беззаботно, как в юности, валялся под жемчужным опалесцирующим небом, глядя сквозь него на серьезные глаза и спокойное лицо, и не хотел ни вспоминать, ни тратить время на книги. Его ожидание, напитавшись терпким горьковатым дымом благовоний, превратилось в изысканное наслаждение, хотя, ни разу за свои разносторонние жизни он не мог припомнить другого такого случая. И тем больше было причин не упускать этот. И следующей ночью, после двух часов бесплодных попыток воссоздать в сознании нужную дорогу, Цзиньянь вместо того, чтобы разозлиться на собственную никчемность, замирает, делает глубокий медленный вдох… и расслабляется. «Не торопись», - шепчет ему въевшийся в кожу дым курительниц, голосом Линь Шу, тот же самый, что заклинанием звучал в его памяти эти долгие месяцы, - «Цзиньянь… не бойся… Все получится. Просто выспись и наберись сил, чтобы прийти ко мне. Я подожду». И ветер касается его лба знакомыми прохладными пальцами, и принц закрывает глаза, позволяя сну унести последние следы осознанности… Чтобы утром проснуться отдохнувшим, со звенящим в крови предвкушением. Днем наследный принц пугает сановников и слуг двумя немотивированными улыбками, чем, сам того не зная, предотвращает три взятки и одно крупное мошенничество, и хоу Ян, с интересом взирающий на панику чиновников, решает доложить принцу о его случайных достижениях позже. Когда этот самый принц будет немного более адекватен. Супругу Цзин оживление сына скорее беспокоит, чем радует, но она решает пока не вмешиваться и просто усиливает внимание к качеству и составу блюд, подающихся на стол наследника престола. Евнух Гао просто наблюдает и, умудренный долгими годами службы, не спешит делать выводы. И только Мэн Чжи искренне радуется тому, что принц начал понемногу оживать, хоть генерал Ли и недоверчиво качает головой, не торопясь разделять его оптимизм. Но Цзиньянь не замечает никаких заинтересованных взглядов в свою сторону, он слишком сосредоточен на делах и том, как их завершить к закату. Так, чтобы не переделывать и не смотреть на Линь Шу выпученными от удивления глазами, когда он будет с терпением и, не дай небо, вежливостью Мэй Чан Су указывать ему на ошибки. В конце концов, - какого демона? – у них найдутся более достойные темы для беседы. Ночь уже окутывает столицу бархатной тьмой, когда наследный принц дописывает на прошении канцелярии ритуалов последнюю резолюцию, и облегченно выдыхает. Бумаги сложены на столе, чай остыл и избавил от необходимости себя допивать, впереди долгая и – он всем сердцем чувствовал – удачная ночь. Принц улыбается третий раз за день – неслыханно! – и отправляется спать. Дорогу до своей бывшей резиденции он пролетает почти не замечая ничего вокруг, на крыльях предчувствия. И насколько выматывающим, буквально с мясом вырываемым у пространства, был каждый шаг в прошлый раз, настолько же легки сейчас его движения. Словно в спину дует ровный попутный ветер и несет бережно, как в ладонях, коврами выстилая под ноги ровный, гладкий, шелковый путь. И принц медлит только пару мгновений – прежде чем дернуть шнур колокольчика. Единственный – чистый, хрустальный – звон раскрашивает мир радостью и смывает с сердца даже намек на то, что что-то может не получиться, и дверь открывается тут же. И они улыбаются оба – неудержимо и широко, когда Цзиньянь, как и в первый раз одним прыжком взлетает вверх по лестнице, подхватывает Линь Шу в объятья, и, хохоча, кружит, кажется, сбивая какие-то столики и пиная книги. И тот брыкается, отбиваясь и каким-то образом выруливая хаотично-разрушительные кульбиты принца наружу, где они благополучно валятся в траву, продолжая смеяться, как в детстве – беспечно и бесконечно счастливо. А потом лежат рядом, с одними на двоих опустошенными мыслями и до сияющих точек перед глазами смотрят в высокое, осыпанное пышными облаками небо, и молчат, впитывая присутствие друг друга – рядом – и вечность каждой этой драгоценной минуты. Пока Линь Шу не поворачивается на бок, подпирая растрепанную голову рукой и, насмешливо блестя глазами, подначивает: «Ну, колись, твое наследное высочество, каким тиграм ты успел навязать узлов на хвостах?». «Скажи спасибо, что я тренируюсь на тиграх, прежде чем перейти на цилиней», - фыркает принц и вспоминает, о чем собирался рассказывать, когда днем перебирал всё, случившееся за последний месяц. Линь Шу слушает внимательно, иногда что-то переспрашивает или вставляет уточнения, и, Цзиньянь вдруг понимает, что даже тогда, когда он еще понятия не имел, кто такой Мэй Чан Су, в их обсуждениях уже было это мгновенное взаимопонимание. То самое, когда уже после принятия и согласования решения, он оборачивался на Мэн Чжи, видел его перекошенное непониманием лицо, и осознавал, что его хитроумный советник как-то уместил двухчасовое совещание в пять фраз, причем так, что вопрос воспринимается полностью проработанным. Значит, уже тогда все дело было не только в гениальности первого в списках архива Ланъя, а в их простом и таком невероятном взаимопонимании, их общей памяти и общих учителях и общих принципах. В той взаимопроникаемости по-настоящему близких людей, которая возникает сама собой, даже когда отдельные несознательные личности скрывают себя за маской, а другие недогадливые идиоты упорно верят в сказки из серии «рассказала княжна». Потому что привычка знать о другом главное – где его плечо, с какой стороны прикрыть, что он не простит и как остановить, если ринется в пропасть – никуда не девается. И в сердце каждого живет что-то более мудрое, чем несознательные личности и недогадливые идиоты. И именно благодаря ему становится возможным это сплетение сна и посмертия. - И кстати, - потом, когда все, что нужно уже обсуждено, и становится слишком хорошо, чтобы двигаться, говорит Линь Шу, лежащий на спине с закрытыми глазами, - Спасибо за благовония и подношения. Это и правда помогает, - Цзиньянь улыбается ослепительному небу на обратной стороне своих век. - Я хотел захватить матушкины сладости, - пытаясь оставаться серьезным, сообщает он, и непослушные губы все равно расползаются в улыбке, - Но не придумал, как взять их незаметно. А то если по столице пойдут слухи, что наследный принц трескает конфеты в усыпальнице семьи Линь, боюсь, вместо трона мне светит тихая комната с видом на сад и мягкими стенами, - Линь Шу фыркает, представляя сурового Цзиньяня с самым решительным выражением лица и явственной печатью выполняемого долга на челе, раскладывающим перед жертвенным огнем короб с тростниковыми лепешками. - Я что-нибудь придумаю, - хитро щурится он, - Фей Лю их очень любит, а мне тут совсем нечем порадовать ребенка. - Фей Лю? – удивленно распахивает глаза принц, и осознание грядущей абсолютно законной пакости блаженно растекается бальзамом по сердцу Мэй Чан Су. - Угу, - кивает он, честно следуя наказу «не лгать», - Он и Линь Чень, как оказалось, не совсем люди. - Линь Чень? – садится на траву Цзиньянь, весь подаваясь вперед, - Твой лекарь? - Он самый, - коварно кивает Линь Шу, - Он, собственно, мне это посмертие и устроил. И возможность тебя приглашать – тоже его рук дело. В… стандартных случаях всё происходит совсем иначе, - добавляет он почти помимо воли... но если уж говорить правду, так хотя бы по возможности всю. Цзиньянь смотрит на него внимательно, как тогда, когда спрашивал про самочувствие, но теперь его взгляд хотя бы не настолько пронзителен… и кивает. Принимая информацию к сведению, но пока не собираясь делать из нее никаких выводов. - Мне пора? – с легким сожалением спрашивает он, и Линь Шу прикрывает глаза соглашаясь. Принц еще некоторое время смотрит на него, запечатывая в памяти мелочи из которых и состоит мир, - и опускает веки. Линь Шу перебирается туда, где трава примята телом его друга, улыбается, расслабляясь, и позволяет себе впитывать почти растворившиеся следы его присутствия. Едва уловимый запах, тепло от улыбки, уверенность от его внимательного взгляда, такой знакомый и такой преступно чарующий голос… Солнечные зайчики счастья мягким теплом впитываются в душу, делая темные разломы безумия на ней чуть-чуть светлее. Почти незаметно… и все-таки. Линь Чень определенно будет заинтересован. … И рад.