Тао посмертия и сна

После того серьезного разговора, некоторое время они вообще не разговаривают на личные темы, хватает государственных дел, накопившихся у наследного принца, жизнь дворца как обычно щедра на сюрпризы, интриги и просто новости. Они оба довольно быстро привыкают к амулету, установившему между ними связь. Цзиньяню больше не нужно пересказывать происходящее, при некотором напряжении Линь Шу может даже слышать разговоры вокруг него. И при необходимости выдавать нужные советы сразу же, а не с задержкой до ночи. Придумывать способ общения при минимуме контакта, довольно забавно. Браслет может нагреваться и остывать, это они используют для общего настроя – положительного или отрицательного, гораздо удобнее то, что он может передавать вибрацию от прикосновения. Короткого удара, прямой линии, зигзага, окружности и множества их комбинаций. С каждым днем, с увеличением интенсивности использования, вязь татуировки на запястье Линь Шу, там, где принц носит браслет, становится все четче и ощутимее. Изначально едва заметная, почти телесного цвета, через несколько месяцев она наливается темным черненым золотом и с каждым разом проводит взаимодействие все легче. Линь Чень, появившийся за это время всего однажды, и то у принца, в ответ на новости только пожимает плечами, мол, все может быть. А после, по каким-то своим признакам убедившись, что все в порядке, просто исчезает. Через день Цзиньянь обнаруживает, что он оставил на его письменном столе небольшой кувшинчик вина. Без инструкций и пояснений. И, так как следующая ночь как раз та, в которую принц остается спокойно спать, как все нормальные люди, он не может устоять перед искушением. Судьбоносный разговор о благоразумии и здоровье у них с Линь Шу состоялся после очередного приступа мигрени у Цзиньяня, и последнему пришлось согласиться с тем, что насущной и уважительной причины продолжать упрямиться и таскаться в посмеритие каждую ночь, у него нет. Опытным путем, основываясь на записях в каком-то очередном трактате, выкопанном в своей призрачной библиотеке Линь Шу, они выяснили оптимальное для принца соотношение обычных и необычных снов, и теперь каждую третью ночь Цзиньянь оставался целиком и полностью в своей постели. Иногда это даже удобно. По мере того, как таял панический страх потерять друг друга, их отношения обретали спокойное уверенное равновесие, оставляющее каждому время на личные дела. Линь Шу как раз был занят очередной книгой и попытками выяснить самый безопасный способ справиться со своим безумием. Самая простая и действенная возможность заключалась в том, чтобы вернуться в свою память и пережить событие, которое пошатнуло рассудок, заново, но при этом устоять и остаться в своем уме. Но одновременно это был и самый трудный вариант, потому что в процессе проживания ему пришлось бы одновременно сражаться на два фронта – с рвущимся изнутри безумием и тем сумасшествием, которое он выпустил бы из памяти. И пока не было полной уверенности в победе, все авторы хором советовали даже не начинать. Помимо этого оставалось только медленное и длительное излечение положительными эмоциями, под воздействием которых темные рваные провалы на душе теоретически могли немного посветлеть. Этот процесс был очень длительным и негарантированным, поэтому Линь Шу продолжал искать. И копить мужество для первого способа. Цзиньяню во всем этом больше всего не нравилось то, что в любом случае Линь Шу снова остается со своим безумием один на один, и принц ничем не может ему помочь. Помимо условных и слишком незначительных бонусов от позитивных эмоций. Он даже рискнул спросить на этот счет мнение Линь Ченя, но тот так выразительно покривился и так искусно перевел тему, что все упорство Цзиньяня не помогло вернуться к нужному разговору. И все-таки… вместо совета ему был оставлен кувшинчик вина. И принц практически видел начертанное на нем «это твой шанс и твой риск». Это даже не было вызовом, уклоняться от ответственности принц просто не умел. Поэтому он не очень изящно, но максимально быстро выпил в два глотка все содержимое прямо из кувшинчика, никуда не переливая, и в ожидании устроился на кровати. Все, что он запомнил про засыпание – то, что долго и безрезультатно смотрел на потолок, и уже раза четыре начинал ругать себя за то, что не подождал и не спросил инструкций хотя бы у Линь Шу… как место сознания заняла тягучая ласковая тьма. … Как он потом ни старался вспомнить, что именно ему снилось, так и не смог. Не было даже смутных образов, зато осталось дополнительное, очень четкое чувство, как второе зрение – знание. Оно молчало и почти не ощущалось днем, но с наступлением ночи Цзиньяню начало казаться, что им кто-то управляет, даже заснул и отправился к Линь Шу он по воле какого-то бережного, но неумолимого течения. Самым странным было то, что никакого желания протестовать не наблюдалось. - Я знаю, что надо делать! – заявил он брату с порога, на самом деле понятия не имея, что сотворит в следующий момент. По крайней мере, никак не ожидал, что возьмет его за руку и потащит на выход из резиденции. Линь Шу только внимательно посмотрел на него, но не стал ни спорить, ни напоминать, чем для него окончилась прошлая такая прогулка. На этот раз мертвые держались от них подальше, да и направлялся Цзиньянь совсем в другую сторону, и зыбкая реальность посмертия словно сама стелилась ему под ноги. Идти было трудно, дорога казалась неровной, с вывороченными камнями, трещинами и неожиданными ступеньками, воздух был разреженным, а свет настолько перемешанным с каким-то цветным туманом, что временами полностью затмевал глаза. Единственной незыблемой константой была уверенная теплая рука принца на запястье. Линь Шу казалось, что прошло уже несколько часов, когда они остановились, и он сумел разглядеть хоть что-то вокруг. Они стояли в каком-то заброшенном здании, в коридоре без окон, но довольно светлом, стеновые панели казались поросшими странным почти белым мхом, и Цзиньянь был все так же полностью погружен в себя, и, замерев, смотрел в глубь этого коридора, казавшегося бесконечным, словно что-то вспоминал. - Я не помню, - отозвался он, почувствовав недоумение Линь Шу, - Были ли мы здесь, когда это было и почему, но… я знаю, что это так. В общем и целом, Чан Су был с ним согласен, здесь ему тоже казалось, что саму атмосферу пропитывают какие-то неуловимые, но явственные воспоминания, связанные… с ними, но не с ними, и ощущение, что сейчас не время разбираться, было очень отчетливым. Цзиньянь, словно приняв подобное решение, шагнул вперед. … - Бодхисаттва! Мы направили… - Отозвать! – хлестнул по согнутой в поклоне спине небожителя голос, не терпящий возражений, - Пропустить пришельцев, не чинить препятствий, не следить и не показываться на глаза. - Слушаюсь… Гуаньинь смотрела на живого и мертвого, молча шедших по заброшенным коридорам памяти. Доверяющих друг другу настолько, чтобы не спрашивать о впечатлениях и конечной цели пути. Ее любимый племянник как всегда ходил по самому краю. Отправить этих двоих, без памяти, без всего, как детей через лес, населенный призраками, в надежде только на их чистые души… Чему-то они, конечно, уже успели научиться, минимальным правилам безопасности, но посмертие и заброшенные измерения небес – все-таки слишком разные пространства. И тем не менее. Они шли, и она смотрела на них. Под взглядом бодхисаттвы истончались, рассеивались алчные проклятия и мелкие паразиты, посмевшие посягнуть на идущих. Они не замечали. Живой, который сейчас не был однозначно живым, хранящий в сердце ровный огонь вина истиной памяти, уверенно вел мертвого, который больше не был мертвым. … Дверь в лабораторию, запечатанная дюжиной заклинаний и сутрой истинных хозяев, которая не поддалась даже канцелярии Трех Ликов, Цзиньянь открывает, даже не заметив, что она была заперта. Свечи вспыхивают сами. Некоторое время они просто стоят посередине довольно большого помещения и осматриваются. Все выглядит запыленным и брошенным впопыхах, и сердце сжимается от смутного сожаления… Но Цзиньянь, чувствующий, что время ограничено, уверенно делает шаг к одному из столиков, и присаживается перед ним. - Положи руки мне на плечи, - просит он, - И ни в коем случае не отпускай. Это… место должно продолжать воспринимать нас как единое целое. Иначе… нельзя. Линь Шу кивает и встает за его спиной, опуская ладони на плечи принца. Все правильно. И не совсем правильно, но… сейчас это единственный способ. Цзиньянь ведет пальцами по поверхности, испещренной множеством полустершихся знаков, и с каждым его жестом что-то меняется, словно рисунок барханов на лике пустыни под дыханием ветра. И когда руки принца возвращаются к исходному положению, в центре стола находится какой-то странный ком… необработанной материи, пластичной, как дым. И внутренние сомнения, к которым он и так не прислушивался, окончательно рассеиваются, потому что Линь Шу помнит эти ощущения с чеканной четкостью – это именно то состояние, в котором он делал амулет. Вязь на руке, словно отзываясь, теплеет и наливается объемным золотом. Цзиньянь чуть заметно улыбается… и достает из рукава… жемчужину. Слишком большую. Слишком реальную для этого зыбкого места. В свете свечей она едва заметно переливается перламутровым блеском и, поднесенная к скоплению материи на столике, каким-то образом наделяет ее своей материальностью. Диффузия проходит постепенно, и Цзиньянь успевает ее направлять. Через какое-то время в его руках оказывается кольцо для закрепления волос, словно выросшее вокруг жемчужины, и шпилька для него. Материал этого украшения странен почти до полной невозможности. Это не металл и не камень. Больше всего похоже на кость или перламутр, но не имеет ли желтоватого, ни переливающегося оттенка, чуть подблескивает матовым боком и отливает зеленовато-лазурным, как болотные огни. Цзиньянь смотрит на то, что создал со спокойным вниманием, словно вчитываясь в вязь символов орнамента, проводит по ней пальцами, запоминая и проверяя правильность. - Когда ты будешь готов встретиться со своими демонами лицом к лицу, - говорит он, словно в пустоту, - Я буду с тобой. Это кольцо удержит волосы, а волосы – это и есть память. И пока ты будешь пользоваться им, твоя память будет в моей власти. Я в любой момент смогу подстраховать тебя. Напомнить, что реально, а что нет. И, если будет необходимо, смогу вытащить тебя даже из самого безнадежного переплета, - Линь Шу только сильнее сжимает руки на его плечах, у него едва заметно дрожат губы и нет слов. Цзиньянь немного подается назад, опираясь об него спиной, и улыбается, - Я так долго выбирал эту жемчужину, а потом так часто доставал ее, думая о тебе, вспоминая, надеясь на чудо, что она и сама по себе, я думаю, стала своеобразным артефактом. Жемчуг – часть живого существа, он очень хорошо впитывает мысли и память. А здесь… Мне жаль, что после того, как мы вернемся, мы, скорее всего, забудем это место, и знание о нем покинет меня. Это вполне справедливая цена, но… - Думаю, однажды мы сможем вернуться сюда. Зная, куда и зачем мы идем, - словно помимо своей воли говорит ему Линь Шу. Цзиньянь кивает. Возвращаются они молча. На этот раз дорога чуть ли не сама ложится под ноги. В резиденции их встречает радостно повизгивающая Фойя, неостывающий чайник с чаем и привычные, нагретые солнцем доски на веранде. Цзиньянь ложится навзничь, рядом с сидящим и рассматривающим свой новый аксессуар для волос Линь Шу, и закрывает глаза. Усталость подкрадывается незаметно, как сумерки. - Иди, - легонько подталкивает его брат, - Поспи нормально, завтра доразберемся. - Мммм… - согласно тянет принц, не открывая глаз, ощущает прикосновение горячих пальцев к амулету. Линь Шу тепло усмехается, глядя на истаивающий силуэт, и держит золотую вязь на своем запястье, пока не чувствует, что Цзиньянь благополучно оказывается в своей кровати, по детской привычке засунув голову под подушку, и засыпает спокойным восстанавливающим сном. Потом он переводит взгляд на жемчужину, и, впервые с момента сражения в горах Мэйлин, чувствует, что у него все получится. Теперь у него получится выжить. Пусть и в посмертии. Зато по-настоящему.