Тао посмертия и сна

Дверь принцу открывает Фойя. И это к лучшему, потому что ее привычки остались прежними, и она ластится к старшему хозяину, попутно собирая с него весь налет беспокойства, который был. И под конец, Цзиньянь, облизанный счастливым симарглом, чувствует, что готов ко всему. И когда он выходит на веранду, и навстречу ему поднимается встревоженный, весь какой-то прозрачный, Линь Шу, это поневоле напоминает времена, когда он приходит к господину Су после особенно тяжелых приступов болезни. И, вспоминая свои первые порывы, которые он с недоумением отбрасывал тогда, сейчас Цзиньянь решает поступить именно так, как ему всегда хочется. Просто спокойно подходит, обнимает и держит. Линь Шу напряжен как струна, но он тут. И принц не слышит, - знает, что его губы потрясенно выдыхают имя, и отвечает, - Я здесь. - Я ужасно по тебе соскучился, - говорит он, не собираясь размыкать объятий. И улыбается. Линь Шу мало-помалу расслабляется и постепенно приходит в себя. Теперь, когда разум не грызет настойчивое беспокойство, он может хотя бы начать понимать, что с ним произошло, и какую опасность оно в себе таит. Это не самые успокаивающие мысли, но видеть проблему ясно всегда лучше, чем не видеть ее вообще… - Цзиньянь, - он ведет руками по спине своего принца к плечам, и тактильные ощущения каким-то образом придают уверенности, - Мне нужно кое о чем тебе рассказать. - Я помню, - кивает принц, - Ты обещал. И приходится вспомнить еще и обещание, за всей этой лавиной переживаний почти стершееся из памяти. Впрочем, тот разговор будет даже кстати, хотя и усложнит сегодняшнюю беседу еще больше... Линь Шу приказывает себе сделать шаг назад, хотя поддержка брата сейчас почти насущная необходимость… но он должен справиться сам. Цзиньянь отпускает его, а потом смотрит своим ясным взглядом человека, не ведающего сомнений… и качает головой. - Нет. - Что «нет»? – может, это остаточные явления от дня заторможенности, но Линь Шу действительно не понимает. - Ты не должен справляться сам, - поясняет внезапно ставший слишком проницательным принц, - Потому что у тебя есть я. А у меня есть ты. И я больше не собираюсь верить в то, что может быть иначе. И тебе не позволю, – он жестом прерывает готового протестовать гения Цилинь, - Я часто думал о тех двух годах, в которые ты разыгрывал свою партию. Анализировал каждый ход. У меня была куча времени, потому что успокоиться я все равно не мог. Ты ведь знаешь, как это бывает, когда слишком больно для чего угодно, а надо, скажем, спать… Так вот. Твой план был практически безупречен. Действительно, - он продолжает смотреть ясно и твердо, и Линь Шу вдруг понимает, почему его так корежило последние годы от послушания и обожания окружающих. Это были… неправильные эмоции. Кто угодно, начиная от союза Цзянзо и заканчивая Цзинжуем, восхищались не им, - маской. Или им – но слепо. И это было… тесным и давящим, слишком приторным, неправильным… потому что он всегда знал, как должно быть на самом деле. Потому что он с детства видел этот взгляд, не восхищенный, - принимающий… И он наконец понял, что собирается сказать ему Цзиньянь. Принц улыбается и кивает, - Твой план был безупречен, но ты выбрал для него неверное основание. Ты рассчитывал только на себя. А должен был пересчитать всё на нас двоих. Прошлого не вернешь и не исправишь, но второй раз эту ошибку я тебе совершить не дам, - Цзиньянь вдруг улыбается, словно вспомнил о чем-то забавном, и продолжает, немного помолчав, - Знаешь, это пафосное обещание, которое стребовал с тебя Линь Чень, - говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, - это ведь не плата. Это предохранитель. Чтобы ты не сделал своей любимой ошибки… И Чан Су улыбается тоже. А потом – и смеется, потому что на душе становится легко и правильно. Он действительно был идиотом. И Цзиньяню на самом деле не нужно ничего объяснять. И то, что Линь Чень в своей излюбленной манере ни в коем случае не заботливого лекаря, проявлял именно заботу… делало мир настоящим. И всё, что ему предстояло пережить – реальным. Выполнимым. Основание, рассчитанное на них обоих, по ощущению было гораздо надежнее, чем прошлая конструкция, сплетенная из четвертинки одной единственной души. И потом нужно будет перерасчитать и перенаправить силы, перебросить немалую долю резерва, которая раньше уходила просто на поддержание равновесия, на движение вперед. Это должно серьезно сократить затрачиваемое время. И, возможно, у него получится за это странное посмертие действительно достичь цели, а не просто проложить путь. Это были очень хорошие перспективы. Но прежде, чем предаваться оптимистичным ожиданиям, стоило сделать отнюдь не легкий первый шаг. На резиденцию Су, пребывающую на грани миров, спускаются сумерки, повинуясь желанию хозяина скрыть хотя бы то, что можно увидеть, если уж придется рассказывать все, как есть, и Цзиньянь тянет Линь Шу в дом. Зажигает перед читальным столиком одну единственную свечу, остальные остаются в основной комнате, и Чан Су вдруг понимает, что обстановка один в один такая же, как в ту ночь, когда Цзиньянь слушал рассказ Вэй Чжена о том, что происходило в горах Мэйлин. И он сам сидит на том же самом месте, отдельно от всех, так, чтобы никто не мог видеть его реакцию. Вот только сам Цзиньянь на этот раз садится позади него. Так, чтобы не видеть лица и не смущать, но чувствовать. И обнимает. Это все равно будет непросто. Совсем непросто, но… откладывать больше некуда. И Линь Шу начинает. - Первый раз я сошел с ума, когда снежная буря обернулась пеклом и нам пришлось сражаться со своими, и я увидел, как Се Юй без раздумий убивает моих людей. У него был открытый шлем. И ни капли сомнения в глазах, – говорить трудно, и через каждое слово приходится переступать, как через препятствие, но ему не занимать решимости. А тепло от ладоней Цзиньяня не дает потерять связь с реальностью, и Линь Шу, стиснув зубы, шаг за шагом, ступает в свое прошлое, как в ледяную воду, - И я чувствовал, что что-то пылает внутри меня, и от этого больнее, чем от ожогов. Я думаю, только шок позволил мне тогда на автопилоте уклониться от ударов и кинуться к отцу. Я словно превратился обратно в младенца, и, испугавшись страшной тени, со всех ног бежал к родителям, чтобы меня спасли и прогнали страх. Но, к сожалению, это не было иллюзией, и, отпуская мою руку, отец приказал мне выжить. Выжить среди этого ужаса. Я не мог ослушаться. Но и не сойти с ума тоже не мог… Пламя свечи было совсем не таким, как тот ревущий огонь сражения в горах Мэйлин. И на этот раз его держали. Он не был один, как тогда, или как каждый раз в своих кошмарах. Он даже смог не забыть, как дышать, открывая эту первую страницу в книге своего безумия. Смог не упасть в него, удержать равновесие, стоя на грани, хотя, никогда раньше у него не получалось. Но теперь у него было куда более прочное основание. Теперь – было. И нужно было продолжать. - Я плохо помню то, что было потом, - говорит он, не отводя взгляд от свечи. Следующая история в какой-то степени еще более цепенящая, потому что ее он не может вспомнить ясно, в восприятии все расплывается и перекореживается истошным воем инстинктов, - Какое-то время я, видимо, был в странном забытьи, мне было то слишком холодно от насквозь промокшей одежды и доспехов, то слишком жарко, когда лихорадка от ожогов усиливалась, то слишком противно, когда я чувствовал на коже множество когтистых лапок и жвал… помню только, что сознание постоянно уплывало, и могло фиксировать лишь какие-то наиболее четко-направленные ощущения. Как зудела кожа всего тела. Как кровь стучала в висках, требуя отобрать чью-нибудь жизнь и насытиться. Не помню, как и кого именно я поймал, это был какой-то мелкий зверек, вроде белки или, может, куницы, чтобы разорвать горло и напиться крови. Это было ужасно – постепенно осознавать, что из-за выпитой крови проясняется сознание, и ты понимаешь, что именно сделал и до какой степени потерял человеческий облик. Полагаю, мой разум, едва выстоявший после первой волны безумия, был еще до ужаса слаб, поэтому сойти с ума второй раз было отвратительно просто. У меня вообще не было ничего, чтобы противостоять этому. Начитанный культурный мальчик внутри меня до паники ужасался тому, сколь сильна оказалась власть инстинктов. У него не было шансов взять ее под контроль. Все, что оставалось – это редкие и краткие моменты прояснения сознания – несколько часов после очередной порции крови. И всё, что я сумел отвоевать – это установка цели, места, куда надо стремиться. Архив Ланья, где жил старый друг отца, лекарь и ученый. Если не он, то мне бы не смог помочь больше никто. Я не помню, как добирался туда… я даже не уверен, что ни разу не убил человека. Когда ко мне пробиваются кошмары этого безумия, они каждый раз о том, как я на кого-то нападаю и разрываю горло… Каждый раз я пытаюсь убедить себя, что этого не было, пытаюсь по-настоящему вспомнить… но слишком боюсь, что все-таки переступил черту. Линь Шу замолкает и на некоторое время сосредотачивается на дыхании, пытаясь освободиться от власти смутных и оттого еще более пугающих воспоминаний. Руки Цзиньяня все так же твердо и уверенно удерживают его, и Чан Су знает, что принц никогда его не отпустит. Не отдаст какому-то безумному монстру, и даже всей той их кунсткамере, что обитает у него внутри. Значит, можно продолжать. - Я помню смутно, как добрался до Архива и показал браслет, по которому меня опознали… Но Старший хозяин очень искусный лекарь, и через некоторое время сознание начало постепенно возвращаться. Монстр безумия внутри уже не требовал крови, но так и остался жить во мне, периодически скалясь и показывая клыки… А потом мне пришлось выбирать между полным и частичным излечением… и я понял, что выбора на самом деле нет. Я должен был добиться справедливости. Ради семидесяти тысяч погибших. Ради принца Ци. Ради своего уничтоженного рода... Меня долго уговаривали передумать, но мне тогда казалось, что я разучился бояться. Даже приютив внутри двух демонов безумия, я все еще был наивным мальчишкой… Потом была боль. Часы. Дни. Месяцы. Годы. Вечность. Каждая секунда боли была вечностью. И на этот раз я все осознавал. Разум не выдерживал только иногда, позволяя мне краткие передышки. Но в подавляющем большинстве случаев моей жизнью стала боль. Тогда я сошел с ума в третий раз. Человек не может жить в невыносимой боли. Он может ее выдержать, но не остаться в своем уме. Кошмары об этом безумии мне снятся редко. В них всегда много ослепляющего света, море крови, спокойные голоса, речь которых я не могу разобрать, там душно, все перебивает запах гноя и разложения, и ничто не подчиняется моей воле, даже я сам. И я не могу очнуться от этих снов самостоятельно… Цзиньянь прижимает его к себе сильнее, и Линь Шу слышит и чувствует его горячее дыхание. Он кладет свои ледяные руки поверх его пальцев и сжимает в ответ. Они вместе. А вместе они справятся. Теперь всегда будет тот, кто разбудит его. Из любого кошмара есть выход. Он должен продолжать верить в это, хотя бы для того, чтобы в его посмертии был хоть какой-то смысл… - А потом все закончилось, - продолжает он, - И какое-то время я был без сознания, в полной власти своих кошмаров. Тогда меня спасло только то, что они грызлись за лидерство между собой, и им не было особого дела до той тени, что от меня осталась. Когда я действительно очнулся, сил у меня не было совсем. Даже на дыхание. Сон почти не восстанавливал меня, потому что во сне со мной всегда было безумие, питание я мог усваивать только по капле, да и то не всегда и, думаю, не меньше года провел между жизнью и смертью, прежде чем упрямая необходимость выжить все-таки перетянула чашу весов на себя. И начался долгий период восстановления. Я упорно, капля за каплей, отвоевывал себя у слабости. Ужасно злился на то, как медленно восстанавливаю самые простейшие навыки. Для того, чтобы удержать в руках ложку, мне понадобилось два месяца. И даже вспоминать не буду, сколько времени я потратил на то, чтобы заново научиться ходить. Сломанные кости срастались в десятки раз быстрее… но мне все-таки удалось… И именно тогда, когда я меньше всего этого ждал, я сошел с ума в четвертый раз. Когда понял, что слабость теперь со мной навсегда. И что бы я ни делал, как бы ни пытался, мне никогда не стать прежним. Не поднять меч. Не натянуть лук. Не осилить ни единого упражнения. Все, что мне оставалось – это запинающаяся заикающаяся речь юродивого, которого можно было пришибить одним грозным взглядом, не трудясь доставать оружие. И это было все, чем я располагал. Я впал в оцепенение. Ничто более не имело смысла. Я прошел через ад, и большей частью продолжал жить в преисподней, но у меня не было больше ни сил, ни возможности достичь своей цели. Линь Чень, который к тому моменту основательно за меня взялся, сделал невозможное, сохранив мне жизнь, пока я пребывал во власти этого безумия. Понятия не имею, как ему удавалось заставлять меня дышать, я даже не помню, было ли это во сне или наяву… А потом он пришел и начал рассказывать мне основу плана, который я потом и воплотил. Вроде бы ему удалось найти мои заметки, которые я делал в библиотеке еще до того, как решиться на выведение яда, и он их немного переосмыслил, и полгода доказывал мне, что это выполнимо. Хотя и демонически трудно. А потом.. думаю, я стал одержим. Но из оцепенения, видимо, можно вырваться только так, и мое время стало заполнено бесконечными планами, упражнениями по красноречию и риторике, поглощением информации, узнаванием секретов, просчитыванием ходов и планированием… Но мое безумие, все четыре демона, всегда оставались со мной. И я знал, что они ждут своего часа. Как только рассеется щит одержимости целью, больше ничто не сможет их удержать, и я стану безраздельно принадлежать им. А пока они навещали меня в кошмарах, не позволяя о себе забыть… Поэтому я всегда знал, что, после того, как добьюсь справедливости, мои дни будут сочтены. Линь Чень утверждал, что, даже в ослабленном состоянии, я могу прожить еще лет семь-десять… но он просто не знал, что в этом нет смысла. Трудно сказать, в кого это сумасшествие превратило бы меня в итоге... Скорее всего, это была бы бессмысленная одержимость. Я приходил бы в себя раз в месяц, привязанный к кровати, и узнавал, что пока в моем теле и сознании кто-то бесновался, я свернул шеи дюжине людей, которые меня искренне любили, а еще десятку таких же идиотов нанес травмы разной степени тяжести... И все, что мне оставалось бы - жить ради этих минут осознанности, которых набирается на 10 дней в году и которые переполнены горечью, чувством вины и ужасом от себя самого… И ладно бы я… но я прекрасно понимал, что обретя меня вновь, вы ни за что не оставите меня до самого конца. Ты. Нихуан. Тетушка Цзин. Тот же Линь Чень со своим идиотским обещанием быть рядом до самого конца, которое мне упоительно хотелось с самого начала вбить ему обратно в глотку еще до того, как он его озвучил… Фей Лю. Союз Цзянзо, который трогательно квохтал надо мной, как над младенцем… Если бы я остался жить, то только пополнил бы кунсткамеру своих демонов безумия, и причинил бы вам еще больше боли, чем успел до того. Я не мог на это пойти… Они долго молчат, глядя на пламя неоплывающей свечи, пока Линь Шу не чувствует, что может продолжить. - Но мне в очередной раз невероятно повезло. Появился шанс не просто забиться в какой-нибудь темный угол и выпить яду, а стать действительно нужным. Почувствовать дыхание боя. Снова стать воином, а не калекой. Я не мог его упустить. Даже если бы ты не согласился с моим назначением, я бы удрал сам, как мальчишки удирают на войну. У меня не было выбора… И я рад, что сделал это. Может быть, благодаря тому, что мне как-то удалось не опускать руки, бороться до самого конца, у меня появился шанс разобраться и со своим безумием. С ними всеми. Это было невозможно при жизни, но, благодаря Линь Ченю, хотя я понятия не имею о настоящих причинах, побудивших его преподнести мне этот дар, вполне реально здесь. Мертвые не теряют разума, не спят и не видят снов. Безумие обитает в бессознательном, и, будь я жив, каждую ночь, как и прежде, оказывался бы во власти монстров безумия. Но сейчас я могу дистанцироваться от них. Они сидят в клетках разума, и у меня есть шанс сразиться с ними на своих условиях. Пока я не чувствую в себе ни сил, ни уверенности для этого… Но у меня появилось время. И шанс. И я его не упущу.