365 сказок

Ровно неделю не было ни гостей, ни писем, даже миры прилетали лишь после полуночи и быстро исчезали, не оставляя после себя ничего — ни ароматов, ни звуков, ни вздыхающего эха. Иногда такие моменты затишья, странного, очень зыбкого покоя мне нравились, но чаще заставляли настораживаться. Позвоночник будто превращался в струну, мышцы всё время оставались чуть напряженными — в общем, я был точно не создан для таких тихих дней. А сегодня закат вылился в небо тревожно алым, но в доме стояла умиротворяющая тишина. Я пробежал по всем комнатам, всюду распахнул окна, впуская вечерний ветер. Однако проникая внутрь, он сразу успокаивался, едва шевелил занавески. Я распахнул и двери, приглашая сумерки вползти, внести что-то ещё, но они не решились переступить порог. Ждать ли гостя, встречать ли его? Вот странно. Угасал последний луч, я стоял на пороге и всматривался в меркнущий, стремительно оборачивающийся вечером день. Почему этот покой так сводил меня с ума?.. Впрочем, я всё же взял себя в руки. Ну раз уж эти дни никак не хотят закончиться, значит, нужно воспользоваться ими как-то ещё. *** На кухне я выстроил посуду и принялся мыть чашки и чайники, доставая даже те, что всегда стояли в самых дальних углах и ждали чего-то абсолютно особенного. Шумела вода, пахло мыльной пеной, вскипал на огне пузатый чайник, и тишина отступала куда-то за пределы кухни. Деятельная моя натура приходила в равновесие в таком шумной работе. Я и не заметил, когда напряжение схлынуло. Но вот уже последняя чашка, сияя боками, отправилась на полку в шкафу, последний заварник подмигнул мне золотистой каёмкой, а в чашке наконец-то оказался чай с ароматом малины и леса. Присев за стол, я оглядел преобразившуюся, мягко мерцающую кухню и… понял, что из углов опять наползает то странное неприятное неуютное спокойствие. Чёрт его дери! Я подхватил чашку и поднялся в спальню, вышел на балкон в ночь. Звёзды перемигивались над городом, ветер улёгся, а луна и не думала показаться в небе. Слишком тихо. По крышам не крались кошки и чудеса, по водосточным трубам не спешили вниз собравшиеся за вечер капельки. Чего-то не хватало, и это тревожило по-настоящему. Взгляд мой бесцельно блуждал по гаснущим и вновь зажигающимся окнам, тщетно искал кого-то иль что-то среди наползающих облаков, а чай остывал в чашке, пока я вдруг не услышал тихое пение. Чуть перегнувшись через перила, я попытался угадать, откуда исходит звук, но это было не так-то просто. Отражаясь от стен, рикошетя в стёклах, он дробился и звенел, распадался на отдельные ноты и то нёсся отовсюду сразу, то затихал совсем. Оставив чашку на кованом столике, я перепрыгнул перила и оказался на мостовой. Апрельский воздух сплетался вокруг меня, чуть дрожал, но при этом не двигался, не было никакого ветра. А вот мелодия была, жила, звучала. Не сразу я определил направление, но вскоре уже шагал довольно уверенно. Город же вслушивался и замирал. Даже машины не носились где-то неподалёку, не шуршали шинами, не гудели. Даже лампы в фонарях не жужжали настырно, как то обычно бывает. Только пение становилось будто бы громче. Квартал за кварталом, я поворачивал, прислушивался, шёл и снова искал верный поворот, пока вдруг улица не вывела меня к обрыву. Овраг здесь так сживался с садами, что во тьме казался лесом, в котором росла темнота. И звук шёл оттуда. Не сказать, что я хорошо знал эти места. Тёмные тропы уводили в такую глушь, где мне недосуг было блуждать, но теперь я шагал уверенно и спокойно, потому что некто пел и звал. Отчего-то я ему верил, светлая мелодия не могла нести боль. В самой тьме, на самом дне оврага, журчал ручей. Мне не видно было быстрой воды, я только чувствовал её сырое дыхание, чуть болотистый запах, слышал плеск. Но кто-то прятался именно там, таился среди корней больших деревьев, где темнота казалась такой густой, что её можно было мять в ладонях. — Эй, — решился я впервые вплести и свой голос. Ответом был смех. Пение прервалось, но возобновилось громче и ближе. — Кто ты? — задал я очевидный и оттого глупый вопрос. — А ты? — переспросил меня певец. И вдруг то ли привыкли глаза, то ли что-то помогло мне увидеть, но оказалось, что прямо передо мной на выступающем из земли корне сидит юноша лет двадцати. У него были длинные тёмные волосы перехваченные обручем по вискам, тёмная кожа, а просторное сизое одеяние скрадывало фигуру. — Странник, — назвался я, хоть в этом мире — в своём мире — я почти им не был. — Тогда я Певец, — усмехнулся он. Глаза его тоже были почти чёрными, а может, темнота обманывала меня. — Отчего ты здесь? — Пою ночь. — Раньше я не встречал тебя. — Раньше я не пел ни одной ночи. И теперь мы улыбались друг другу. Все вопросы были неверными, все ответы лукавили, даже ветер засмеялся в кронах. — Ты ищешь смысл, может, ты искатель? — он всё же подошёл ко мне ближе, мы даже коснулись друг друга в совершенно необычном порыве. Прикоснулись кончиками пальцев, проверяя реальность друг друга. — А ты привёл меня сюда, так, может, ты — Зовущий? И снова было не то, но много ближе, так близко и… так ускользающе. — Может, мы танец? — предположил он, почти смеясь. Тьма вокруг нас расступилась, исчез и ручей, и корни, и даже овраг. Мы стояли на ровной площадке, покрытой старыми, полустёртыми плитами. Над нами шатром выгнулось небо. — Танец, — согласился я. И мы повели друг друга сквозь ночь. Мелодия нарастала вокруг, изливаясь прямо из тьмы, звуча словно со звёзд. Мы танцевали, играли друг с другом и стремились одержать верх в соревновании, которому не придумали ни названия, ни правил. Длилось и длилось, звенело и звенело, то на высоких, то на самых низких нотах, от которых гудела земля и дрожали звёзды. Когда мы выдохлись, то стояли спиной к спине, чувствуя горячий, текучий жар, бьющийся в каждом из нас. — Ты умеешь, — выдохнули мы вдвоём, на мгновение превратившись то ли в близнецов, то ли в отражения друг друга. — Так что же, Шаман, зачем пришёл ты в этот мир? — спросил я целым мигом позже. — Путешествую, — ответил он, больше не играя. — Жду дверь. — Хочешь — открою? — Нет, она будет с рассветом. Разве не прекрасна ночь, которую я пою? — я мельком заметил его улыбку. — Слишком спокойна, — пришлось мне признаться. — Какой же ты неспокойный, Шаман, — он ударил меня по плечу. — Тогда давай-ка добавим и ветра, и дождя, и лунного смеха… Снова полилась музыка, снова мы начали танец, а вокруг нас хлынул дождь, в быстро бегущих облаках стала прятаться, то и дело выглядывая, луна, ветер побежал по городским крышам, гудя в водостоки. Совсем другая ночь, живая, полная, жадная. Мы смеялись ей, открывались до донца, выплёскивали её из самих себя с силой, жаром и немного — саму капельку — с болью. Выдохлись лишь под утро, в мягких ладонях рассвета. Застыли спина к спине. Наши волосы смешались — его тёмные с моими рыжими. Я видел теперь, что глаза его почти фиолетовые, глубокого и тёмного оттенка, каких не бывает в этом мире. Я видел, что его одеяние таит лиловые и лавандовые тона. Я почти знал, кто он и откуда. И мне было не нужно это знание. Потому что на краткий миг мы стали одно, и этого было достаточно. — Вот и дверь, Шаман, — сказал он. Мы сплели на краткий миг пальцы. — Ступай, Шаман, — откликнулся я. — Приходи и найди меня, — позвал он и шагнул через порог. Я знал, что приду, что найду. Когда настанет время покоя.