on knees

adam lambert — outlaws of love

Джагхед Джонс Третий - есть осень. весь угрюмый, серый и тухлый. его будто не существует в природе, или он просто стремительно исчезает из нее. будто бы умирающий вид. Джагхедом тяжело быть. и даже не потому, что с завидной регулярность футбольная команда старшей школы Ривердэйла избивала его. скорее из-за его собственного королевства, которое он построил и не смог держать в надлежащем состоянии (мир дерьмо, а мы не успели сгруппироваться, да?). от королевства оставалась только шапка, все еще напоминающая о том, что он ответственен за то, что происходит. весь его мир постепенно разрушался, а Джонсу оставалось только меланхолично наблюдать за этим и самому разрушаться, словно так и надо, словно так и должно быть. (на самом деле Джагхед не знал другой жизни. он просто привык к постоянным избиениям, привык проигрывать, привык оставаться где-то в стороне, чтобы его не заметили. быть к миру спиной. не видеть-не слышать-не чувствовать. Джонс даже не сопротивлялся. он подставлял свою грудь, позволяя разрушать себя и свой мир по кусочкам.) а еще Джагхед каждую ночь, когда темнота окутывает тело и душу, чувствовал сильнейшую подавленность, будто плакал без остановки все эти несколько часов. и он точно знал, что это его соулмэйт, потому что сам он давно уже не плакал. не положено. (и этот девичий плач часто отдавался какой-то туманной заевшей мелодией в голове, заставляя внутри все сжиматься до размера молекулы.) неведомые силы заставляли его постараться спасти хотя бы эту часть своей жизни. хотя бы здесь не сдаться и не пустить все на самотек, позволяя разрушаться. что-то не позволяло ему допустить это, поэтому только Джагу стоило почувствовать связь, он старался помочь хоть чем-то. в одну бесконечную звездную ночь, когда эти плевочки светили в небе слишком ярко, будто бы насмехаясь над тем, что происходит в мире, эта печальная подавленность была такой острой, что Джонс сам завыл белугой, будто бы это могло помочь. я не знаю, что за дерьмо у тебя там происходит, но я чувствую, что тебе хуево, как никогда. знай, что я с тобой в любом случае. спасибо. ты видела сегодня звезды? не думаешь, что они слишком яркие для того, чтобы плакать, когда они смотрят на тебя? они же для тебя специально светятся. говорят, чтобы ты не плакала, а ты их расстраиваешь своими слезами. я, конечно, не звезда, но тоже для тебя свечусь.и меня ты тоже заставляешь грустить своей печалью. хорошо, я попытаюсь не плакать больше. весенние ночи всегда были какими-то бесконечно длинными и по-особенному больными, но именно поэтому избивающе прекрасными. весенние ночи душат-душат-душат, заставляют глотать слезы, ломают ребра. но эта ночь была совсем другой. она дала какой-то привкус надежды, будто все не так плохо на самом-то деле, будто все еще будет лучше.эта ночь научила Джагхеда бороться, эта ночь дала ему долгожданный толчок. эй. ты еще здесь? да. можешь мне пообещать, что будешь давать отпор тем, кто тебя бьет? я постараюсь. и Джагхед Джонс действительно верит, что сможет. (и все точно будет лучше.)

***

вторник — самый ужасный день недели. ни больше, ни меньше. по вторникам еда в столовой какая-то никакая или наоборот слишком паршивая, что даже голод отходит на второй план. по вторникам слишком много скучных занятий с такими же скучными преподавателями и мало возможностей абстрагироваться от мира. а еще по вторникам Джагхеда подстерегает в коридоре футбольная команда и бьет, конечно же, куда без этого. роль мальчика для битья никто не отменял, вообще-то. удар от капитана приходится ровно по ребрам, и Джагхед, зажмурившись, мечтает о том, чтобы соулмэйт не чувствовала и десятой доли этого. (мечты не сбываются, но они ведь нужны, так?) Джонс сгибается пополам, скулит, сжимает зубы. он терпит-терпит-терпит. тяжелые кеды пинают Джага в печень, и тот начинает отрывисто кашлять. (эти тяжелые кеды скоро будут видеться во снах, если он спать, конечно же, будет.) ну же. сделай что-нибудь. я в тебя верю. разум встает на место, когда его со всей силы прикладывают головой о шкафчик. в висках все пульсировало болью, а кулаки сжимались до побеления костяшек. — тебе самому-то не надоело только меня пиздить? есть целая школа, Реджи! ты хотя бы ту девушку, что терпит это, пожалей. — в ответ на дерзость Джонс получил очередной удар тяжелыми кедами. и сейчас, наверное, сдался бы, но эхом в голове отдавалось это ‘я в тебя верю’, поэтому Джаг собрал волю (которой было не так уж и много на самом-то деле) в кулак и попытался нанести удар. кулак прилетел куда-то в челюсть, и капитан команды несколько опешил. большего и не нужно было. Джонс просто побежал куда-то, прихватив свои вещи. я справился, впервые в жизни. ты мне очень помогла. ты молодец. несмотря на боль во всех частях тела, Джагхед широко улыбался. губа кровоточила, под глазом красовался свежий синяк, но он чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. его похвалили. он справился. он хотя бы сопротивлялся, не позволяя разрушить свой мир до конца.

***

вдохновение всегда приходит неожиданно. ты можешь просто сидеть где-нибудь, как вдруг в голову закрадывается какая-нибудь восхитительная идея, и ты начинаешь искать место, где бы начать писать, пока мысли из головы не убежали. Джагхед всегда старался добежать до Pop’s, чтобы работать именно там (атмосфера места, вкусный кофе, да и его оттуда точно не погонят). вот только обычно он описывал что-то мрачное, подобное его жизни и ему самому, а сейчас в голове цвели цветы. хотелось описать во всех подробностях то чувство, которое греется в груди, стоит представить или услышать в голове голос соулмэйта. он писал огромные предложения, использовал бесконечное множество оборотов, и этого всего все равно не хватало, чтобы описать то, что Джаг чувствует. это не поддавалось никаким объяснениям, и он сам, честно говоря, не понимал, что происходит. но чувство было каким-то слишком приятным, и это отрицать было бы глупо. мне нравится то, что ты чувствуешь. оно очень теплое. мне тоже нравится то, что тебе становится лучше. ты сегодня почти не плакала. от мыслей о девичьих всхлипах сжимались зубы. Джонс даже не понимал, из-за чего его соулмэйт всегда плачет, а она и не рассказывала. в этом хотелось разобраться. хотелось увидеть ее, прижать к себе, выпить боль до дна и заполнить исключительно положительными эмоциями. фразы все еще были отрывистыми, неполными. очень редко получалось сказать что-то большое, но Джонс согревал внутри эти короткие разговоры. и мечтал говорить больше. говорить часами напролет, чтобы связь не утекала сквозь пальцы. но пока этого было не суждено. (и Джонс все равно дорожил тем, что пока есть между этими двоими.)