Love crime

— Это конец. — Нет. Это только начало. Ганнибал подходит к нему со спины, берет его руки в свои и разводит их в стороны. Окровавленный нож выскальзывает из ослабевших пальцев, Уилл запрокидывает голову и закрывает глаза. — Это твое посвящение. Ганнибал зарывается лицом в непослушные черные кудри, прижимаясь к его спине, отпускает его руки и перемещает свои ладони ему на талию. Уилл чувствует желание Ганнибала снова, но думает, что теперь не время… — Мы убили агента ФБР в нашем номере. Это конец. — Нет. Это ты его убил, Уилл. Грэм нервно дергает плечами и отстраняется. Им больше ничего не остаётся, кроме как бежать — чем скорее, тем лучше. Они одеваются, спешно отмывшись от крови, собирают вещи — только самое необходимое — и быстро покидают отель. Прошло еще слишком мало времени, чтобы присутствие Джека в их номере стало подозрительным, но скоро это, несомненно, случится. У них всего пара часов, чтобы замести следы — но как это сделаешь, когда все в номере покрыто их отпечатками пальцев? Пытаться убирать их было бессмысленно, поэтому Ганнибал предложил просто уйти, оставив в номере документы, и как можно скорее отыскать новое жилье — желательно, не в гостинице. Они проходят мимо стойки регистрации, мимо охраны, и Уилл каждый раз закрывает глаза, чтобы не видеть ничьих лиц — ему кажется, что все смотрят только на него, и что его взгляд выдает все, что творится в голове. На выходе Ганнибал берет его за руку и слегка сжимает ладонь. Город пахнет вечером. Зажигаются фонари, призывно и маняще вспыхивают витрины яркими огнями; тонко, на грани слышимости звучит музыка — что-то классическое, но Уилл сейчас не в состоянии разбираться, что именно. Ганнибал уверенно ведет его сквозь толпу, ловко лавируя между прохожими; Уиллу так не удается со своей тростью, и он, иногда отставая от Ганнибала на пару шагов, сталкивается со встречными людьми. «Главное — успеть спрятать глаза, чтобы никто не увидел в них темноту», — единственная его мысль. Они входят в маленькое кафе. Неяркая вывеска, кирпич в отделке, приглушенный свет винтажный ламп — чудесное место для романтического ужина, но какой сейчас ужин… Ганнибал выбирает столик и делает заказ — невежливо приходить в кафе без цели. — Уилл! Уилл, ты слышишь? Ганнибал кладет свою руку на его запястье. Уилл поднимает глаза и тут же опускает их снова. — Сейчас мы найдем место, где можно будет переночевать, а заодно и укрытие на ближайшее время. Подальше от Манхэттена. Уилл кивает, соглашаясь, но не слышит, что он говорит. — Все будет хорошо. «Ничего не будет…» Ганнибал копается в планшете, а Уилл сидит неподвижно, немигающим взглядом уставившись в поцарапанную деревянную столешницу. Потом они снова куда-то идут, едут и опять идут. Уиллу кажется, что они забрались совсем далеко, в какой-то неприметный и маленький спальный район, но Ганнибал ведет его по широкой улице, сворачивает в переулок и останавливается возле изящного здания. «Сколько этажей — шестнадцать? Двадцать? Достаточно?» — проносится в голове, почти не задевая мысли. Ганнибал с кем-то говорит, у кого-то берет ключи, вот уже перед Уиллом щелкает замок, и доктор вталкивает его в темноту прихожей. Ганнибал обнимает его и целует в губы, едва закрыв за собой дверь. Уилл стоит молча и безразлично, не отвечая на поцелуй. Глаза его широко раскрыты. — Уилл… Доктор слегка трясет его за плечи. Не дождавшись реакции, берет за руку, ведет в гостиную и усаживает в кресло. *** Уилл не знает, сколько времени просидел неподвижно. Мышцы сильно затекли и онемели, за окнами совсем темно, в комнате нет света — горит только настольная лампа. За столом сидит доктор Лектер в рубашке с закатанными до локтей рукавами и в тонких латексных перчатках — он рассматривает свою маленькую аптечку, встряхивает ампулы и набирает что-то в тоненькие шприцы. Уилл видит его узкие запястья и предплечья с выступающими на них венами — сейчас это единственный обнаженный участок его тела, ограниченный рукавом рубашки и белым латексом, но Уилл смотрит и не может оторвать взгляда — в голове будто щелкает тумблер, и он подходит к Ганнибалу сзади — осторожно, бесшумно, будто зверь на охоте. Доктор вздрагивает, когда Уилл кладет руки ему на спину. Ладони профайлера медленно скользят к открытым предплечьям Ганнибала, и Уилл тихонько вздыхает, коснувшись пальцами тонкой кожи. — Уилл, что… Уилл разворачивает его в кресле и закрывает поцелуем его рот. Потом опускается на колени и, вытянув его руку, трется о нее лицом, вдыхает чуть пряный запах, проводит языком по внутренней стороне предплечья, повторяя узор выступающих вен, оттягивает зубами край перчатки, отпускает и улыбается, услышав тихий хлопок латекса о кожу. Уилл вылизывает, словно пес, руки Ганнибала, слегка прикусывая кожу в поцелуях, чувствительно и упруго ласкает языком ладони, обтянутые тонким латексом, берет в рот изящные длинные пальцы, каждый по очереди, смыкая на них губы и чувствуя легкий привкус резины на языке. …Он приходит в себя, когда Ганнибал, впцепившись ему в волосы, почти выкрикивает его имя, и крик этот — не крик удовольствия. Уилл спешно разжимает зубы, выпуская изо рта его руку. Доктор откидывается в кресле, тяжело дыша и кривясь от боли, стягивает перчатку, и Уилл видит его окровавленные пальцы, сильно прокушенные в нескольких местах… — Я… прости… — растерянно бормочет он, пытаясь встать с колен и еще не до конца избавившись от наваждения. — Не знаю, что со мной… — Не извиняйся. Ганнибал вытаскивает из аптечки антисептик и щедро поливает им рану. Средство шипит, пузырясь; Уилл завороженно наблюдает, как обесцвечивается кровь, вступая в реакцию. — Давай поговорим, — тихо произносит Лектер, не глядя на него. Доктор аккуратно накладывает повязку на израненную руку, и Уилл, пользуясь тем, что на него не смотрят, незаметно пятится к выходу — прежде чем Ганнибал успевает сказать что-то еще, Грэм тихо выскальзывает из гостиной, закрыв за собой дверь. *** Ганнибал находит его на крыше. Уилл стоит на самом краю и смотрит вниз, перегнувшись через тонкое ограждение, — и у Ганнибала темнеет в глазах, когда он видит, как Уилл резко наклоняется над пропастью, будто пытаясь рассмотреть что-то. От него веет холодом и безысходностью — Ганнибал их чует, и ему не надо смотреть в глаза для этого. — Уилл, — тихо и осторожно произносит он, — если ты не готов говорить — не будем. Я просто хочу помочь. Уилл оборачивается. Простое незамысловатый движение, но он делает это так, что Ганнибал невольно вздрагивает — от неожиданности или чего-то еще. — А я хочу тебя. Сейчас. Здесь. Уилл делает шаг вперед, и Ганнибал нетерпеливо касается его холодной кожи, расстегивая ненавистные пуговицы на рубашке. Уилл прячет глаза, но Лектеру и не нужно смотреть — он уже сжимает его в объятиях, сжимает хрупкое тело до хруста в ребрах, и его бог ни жестом, ни взглядом не выдает того, что ему больно, потому что эта боль — сладкая и тягучая, словно мед — инверсия наслаждения, и в конце концов одно непременно заменит другое. Ганнибал гладит острые ключицы, вдыхая запах — Уилл пахнет свежестью после грозы и еще почему-то темным сырым подвалом; странное, гротескное сочетание сводит с ума. Ганнибал целует его в губы — долго, проникновенно и страстно, как в последний раз, ощущая металлический привкус на языке, а потом Уилл повелительно давит ему на плечи, направляя вниз, и Ганнибал подчиняется, опускаясь на колени перед своим темным богом. Уилл чувствует прикосновение тонких пальцев через ткань и запрокидывает голову, слегка приоткрыв рот. Он молчит — и когда Ганнибал расстегивает молнию на его брюках, и когда оказывается в умелых руках доктора Лектера, и когда теплые мягкие губы касаются его разгоряченной плоти — ни единого звука, ни единого вздоха или стона не вырывается из его рта. И это правильно, и это так, как должно быть, ибо то, что происходит сейчас, — вовсе не акт любви, но акт любования богом. А боги молчат, принимая дары… Уилл равнодушно смотрит вниз, перебирая пальцами волосы Ганнибала, и в это время встречает его взгляд — до неприличия откровенный, снизу вверх. И в глазах всегда хладнокровного убийцы — самого опасного убийцы, которого он знал — Уилл видит дикий, первобытный ужас. *** Ганнибал поднимает взгляд, и ему кажется, будто он смотрит во тьму — впервые ему страшно видеть Уилла таким. Ему вообще впервые настолько страшно. Видеть, как синие глаза бога подернуты белесой дымкой, видеть, как темнота клубится в его черных кудрях, видеть, как ни один мускул не дергается в его лице — оно как маска, чужая и безразличная. Ганнибал смотрит, как над головой Уилла поднимаются ветвистые оленьи рога, и кожа окрашивается черным, будто кровью при лунном свете. Ганнибал смотрит ему в глаза — и не видит там Уилла Грэма. *** Старые раны не позволяют Уиллу долго стоять — слишком больно. Когда все заканчивается, он садится на парапет, спиной к краю крыши, — неподвижный, холодный и равнодушный, словно каменное изваяние. Ганнибал подходит, утыкается носом в его грудь, и, чтобы можно было теснее прижаться, слегка разводит его колени в стороны, скользнув руками по внутренней стороне его бедер — длинное, обещающее прикосновение. Ганнибал обнимает его за талию, притягивая к себе, и сейчас это — самое большое и искреннее в мире доверие, на которое только способен человек. Потому что оба знают, что случится. Убивает не падение — Уиллу это прекрасно известно, ведь он падает уже слишком долго — убивает не падение, а приземление. Пора приземляться, мистер Грэм. Он выдыхает — странно, каким вкусным и сладким становится воздух, когда знаешь, что скоро перестанешь дышать. Он уже почти готов сделать это — Уилл обнимает Ганнибала, закрывая глаза, глубоко вдыхая его запах (надышаться, надышаться так, чтобы хватило на время полета), и слегка отклоняется назад — еще не падение, даже не обещание его, только намек. Но он чувствует, как его удерживают сильные руки, и Ганнибал тихо шепчет ему в ухо, обжигая кожу горячим дыханием: — Перед тем как ты это сделаешь… скажи, зачем? И Уилл весь как-то съеживается в руках у доктора Лектера, будто становится меньше и моложе — как смешной подросток, в своем упорном максимализме решивший свести счеты с жизнью. И тьма исчезает из его глаз — вместо нее приходят слезы. — Я устал… я больше не хочу прятаться и убегать. Особенно после Джека. Не хочу делать это всю жизнь… Ганнибал прижимает его к себе сильнее. — Ты снова пытаешься меня убить. Я же верил тебе… — Ты можешь верить мне сколько угодно — я не солгал ни разу. Просто не нужно было доверять. Он молчит, а потом отчаянно добавляет, будто в попытке оправдаться: — Я ведь действительно никогда не был в Нью-Йорке… — Зато теперь ты здесь, — доктор гладит его по голове и слегка покачивает, как маленького ребенка на руках. — Ты со мной. Все хорошо. — Не хорошо… Ганнибал заставляет его замолчать, осторожно целуя в губы. — Когда ты придумал все это? — Как только ты выпустил меня из подвала, — Уилл шмыгает носом — похоже на всхлип — и утыкается в его плечо. — Знаешь, почему-то сначала я думал, что мы с тобой должны упасть в океан. Соленые волны, острые камни, зеленая морская трава… Но потом решил, что это было бы слишком претенциозно. Доктор улыбается. — Для нас с тобой — ничуть. Они молчат на краю крыши и оба думают об одном — их мысли настолько близки, что при желании они могли бы слышать друг друга и говорить без слов, ведь в конце концов слова — лишь инструмент, и он становится ненужным, когда мысли не требуется облекать в речь. Но Ганнибал первым нарушает молчание — все же от слов зависит очень, очень многое, особенно сейчас. — Мы можем уехать в горы. Мы будем встречать каждый новый рассвет, пить глинтвейн, смотреть на звезды по ночам — и тебе будет так хорошо и спокойно, как никогда не было. Как нам обоим не было. Если ты сейчас передумаешь, мы сможем это сделать. Если нет — я не буду сопротивляться. Тебе решать. Доверие. Уилл почти предал его снова и собирается предать опять — в заключительный раз, когда ничего уже нельзя будет исправить. Уилл сжимает его руку в своей, на секунду вдруг ярко и отчетливо представив, что больше никогда ничего не почувствует. Ни тепла, ни холода, ни боли, ни наслаждения, ни… этого. Давясь глухими рыданиями, он прижимается к груди доктора Лектера, отчаянно и сильно, будто стоит на краю обрыва. Ганнибал обнимает его худые плечи, привлекая к себе, подальше от этого края — и в глазах у него стоят слезы. Над крышей занимается новый рассвет, окрашивая в сероватое золото все, что уже случилось, и все, что еще случится между ними, — и Уилл думает, как это прекрасно.