Пять чувств

Уже больше часа взгляд Ганса Ланды был прикован к чему-то (или кому-то) в комнате для допросов. Сам он находился в соседнем помещении, предназначенном для наблюдения и отделенном от первого лишь стеклянной стеной, которая позволяла ему видеть все, что происходит, но при этом самому оставаться невидимым. Фактически, сцена, настолько его заинтересовавшая, была абсолютно обыденной. Мрачная комната для допросов, темноту которой рассеивал разве что свет висящей под потолком холодной лампы. Прямо под ней за маленьким столиком сидел дрожащий мужчина в грязном, рваном костюме, напротив него - офицер Гестапо примерно того же возраста, облаченный в черную эсэсовскую униформу. Стандартный допрос, ничем не отличающийся от остальных проведенных за эти дни, - офицер выжимал информацию из предполагаемого противника режима. В этом не было абсолютно ничего, что могло бы представлять интерес для кого-то ранга Ланды, за исключением личности дознавателя - штурмбаннфюрера Дитера Хельштрома. Его бросающаяся в глаза интеллигентность и проницательность в сочетании с очень впечатляющим послужным списком и репутацией пробудили в Ланде интерес, и после того, как один из начальников Хельштрома заявил, что тот может заставить говорить даже немого, ему до безумия захотелось увидеть его за работой. На протяжении целого часа Хельштром лишь пристально смотрел на молодого мужчину, который несколько раз пытался разорвать установившийся между ними зрительный контакт, но при этом спустя какое-то время вновь восстанавливая его самостоятельно. Этим он напоминал мотылька, летящего к пламени. Хельштром моргал редко и медленно, но даже когда он закрывал глаза, это не могло разрушить действие его взгляда. За исключением непроизвольных и почти незаметных движений, необходимых для того, чтобы расположиться с максимальным комфортом, он сидел абсолютно неподвижно. Его руки покоились на столе. Еще в самом начале Хельштром попросил подозреваемого ответить на несколько имеющихся к нему вопросов, что тот выполнить отказался. После этого он не проронил ни слова. Он лишь пристально смотрел на него в полнейшей тишине, словно парящий в небесах ястреб, терпеливо дожидающийся подходящего момента, чтобы наброситься на свою жертву. По мнению Ганса Ланды, этот вид был так же прекрасен, как и полет орла. Даже на расстоянии он мог видеть, что Хельштром полностью контролирует свое тело: даже постукивание его длинных пальцев по столу - движение, которое должно было говорить, что, несмотря на неизменное бесстрастное выражение лица, мужчина начинал терять терпение, но при этом был по-прежнему полон решимости одержать победу в этой игре, даже если ему потребуется провести здесь ближайшие три дня, - было тщательно просчитанным. И вот заключенный, поначалу, когда его только привели, так высоко державший голову, начал мелко дрожать, а ощущение дискомфорта быстро переросло в страх. Это было впечатляюще: чем дольше он смотрел в глаза Хельштрома, неспособный отвести взгляд, тем слабее он становился. Хельштром даже ни разу не закурил, а Ланда по своему опыту знал, сколько самоконтроля необходимо для этого заядлым курильщикам вроде него. Он все так же увлеченно наблюдал за происходящим, невольно ловя себя на мысли, что все это напоминает игру кошки с мышкой. Он видел, как заключенный медленно "изнашивается" благодаря его же собственному воображению, рисующему невероятно яркие и реалистичные картины того, что человек со взглядом Хельштрома может с ним сделать. И Ланда как никто другой мог оценить талант и мастерство, скрывающиеся за этим взглядом. Любой другой на его месте давно бы перешел к физическим истязаниям и пыткам, но Хельштром прекрасно знал, что гораздо большего эффекта добьется, если заставит жертву представить себе боль, которую ей придется пережить. Ланда уже давно перестал следить за временем, когда по щекам заключенного потекли слезы, а сам он, разрыдавшись в голос, проскулил имя. И, наконец, впервые с того момента, как он вошел в комнату, Хельштром улыбнулся, обнажив в этой хищной, акульей улыбке зубы. Почти в тот же момент в его пальцах оказалась ручка, и он записал это имя аккуратным, до абсурдного правильным почерком. Затем он вновь поднял глаза на допрашиваемого - и вскоре за первым именем последовали имена остальных соучастников, а затем и чистосердечное признание. Ланда наблюдал за рукой Хельштрома жадно - почти так же жадно, как прежде смотрел в его глаза. Прежде чем сделать знак двум ожидающим эсэсовцам, Хельштром полностью исписал две страницы. И, пока по-прежнему рыдающего заключенного уводили из комнаты, он наконец достал свой портсигар. Ланда почти застонал, глядя, как эти элегантные пальцы подносят сигарету к приоткрытым губам, зажигают ее, а затем, после первой затяжки, ласкают белую бумагу. Хельштром прикасался к сигарете словно к любовнику, проявляя при этом и нежность, и жадность и нетерпеливость, и, к своему удивлению, Ланда почувствовал, как кровь приливает к его паху. Прежде его интерес был исключительно интеллектуальным. Сейчас же он превратился в обычное физическое желание. Глаза Хельштрома заставили заключенного слишком отчетливо увидеть, что с ним будет, если он продолжит молчать. Теперь сам Ланда оказался в похожей ситуации, представляя на своем теле его руки, почти физически ощущая, как они ласкают его, заставляют подчиниться, дразнят... Черная униформа придавала коже Хельштрома призрачно-бледный оттенок, а длинные рукава лишь немного приоткрывали тонкие запястья. Ланда многое бы отдал только за то, чтобы приподнять их хоть немного, коснуться губами хрупких запястий, скользнуть языком по проступающим под кожей голубым венам, ощутить пульс... Неожиданно ему пришло в голову, насколько странно он, должно быть, выглядит со стороны: неотрывно глядящий на Хельштрома, покрасневший, тяжело дышащий. Он быстро выпрямился и развернулся, дабы уйти, но в тот же момент Хельштром поднял на него взгляд. Их глаза встретились - и хотя Ланда точно знал, что гестаповец просто не мог его видеть, у него сложилось впечатление, будто этот взгляд пронзил его насквозь. Хельштром сделал последнюю затяжку, а затем медленно потушил сигарету. На его лице появилась почти грязная ухмылка, но исчезла она настолько быстро, что Ланда даже задался вопросом, не было ли это плодом его воображения. Уже спустя доли секунды Хельштром полностью сконцентрировался на собственных записях, перебирая бумаги и делая какие-то пометки. Поспешно выходя из комнаты, Ланда едва не споткнулся.