Пять чувств

Даже в Париже иногда наступала тишина. Было далеко за полночь, и дорогой ресторан был практически пуст, за исключением нескольких задержавшихся посетителей - немецких офицеров, у которых завтра был выходной, и их спутниц, молодых француженок. Говорили они приглушенно и спокойно, официанты вряд ли могли что-то поделать, поскольку для того, чтобы закрыть заведение, им бы пришлось попросить офицеров уйти. Было довольно спокойно, но не слишком тихо. Пианист, прежде обеспечивавший вечеру музыкальное сопровождение, ушел еще час назад, но большой рояль - великолепный экземпляр, изготовленный фирмой "Bösendorfer" и доставленный прямиком из Австрии, - до сих пор не убрали. Ганс Ланда провел половину вечера, выслушивая комментарии Хельштрома касательно игры пианиста - его техники, интерпретации, звучания его музыки... Ланда знал, что Хельштром, как и большинство детей из богатых буржуазных семей, в детстве учился играть на этом музыкальном инструменте, но он не ожидал, что он будет так хорошо разбираться в этом вопросе и вообще выкажет к нему интерес. Шутки ради Ланда предложил Хельштрому сыграть самому, раз об игре пианиста он отзывался настолько критично. Майор согласился. В шутку, как подумал Ланда. Но сейчас, когда еще один офицер ушел вместе со своей спутницей, а тишина в ресторане грозила стать угнетающей, Хельштром неожиданно вспомнил о своих планах и, поднявшись из-за стола, направился к роялю. Длинные ладони коснулись инструмента почти любовно, когда он открывал его. После того, как он сел, одна нога аккуратно коснулась правой педали, в то время как пальцы скользнули по клавишам, наигрывая несколько аккордов для того, чтобы прочувствовать инструмент. Последние немногочисленные посетители ресторана замолчали и повернулись в его сторону, чтобы взглянуть, что происходит, но впервые Ланде было плевать на окружающих. Со своего места он не мог видеть рук Хельштрома - большую часть его тела заслонял рояль; но зато ему прекрасно было видно его лицо, как никогда спокойное и сосредоточенное. На минуту в помещении воцарилась тишина, его руки просто покоились на клавишах, и в выражении лица Хельштрома читался некий трепет, близкий к чувству, которое испытывает входящий в церковь верующий. Первые ноты были сыграны прекраснейшим нежнейшим пианиссимо, но "Bösendorfer" донес эти звуки даже до самых дальних уголков зала. Брови Ланды приподнялись, выдавая его удивление, - Аппассионата, соната для фортепиано № 23 Бетховена, одна из прекраснейших и, как следует из названия, наиболее чувственных работ композитора, прославившегося своей страстностью. Не та музыка, которую можно было ожидать от Хельштрома. Первых нот было достаточно для того, чтобы еще раз осознать, что он недооценивал своего более молодого коллегу. Его не удивляла безупречная техника Хельштрома или непринужденная элегантность создаваемых им звуков - Хельштром стремился к совершенству в любом виде деятельности. Но его удивила глубина эмоций, пронизывающих каждую ноту, нежная забота в каждом движении, точном, но не механическом. Ланда всегда отдавал предпочтение Моцарту, а не Бетховену. Беззаботная игривость прельщала его намного больше, чем мрачный, порой сверх-эмоциональный огонь Бетховена. Но только глухого бы могла оставить равнодушным эта музыка, в которой за нежным началом следовали громовые аккорды, темп и громкость которой постоянно менялись, что было типично для Бетховена, но которая при этом звучала совершенно иначе, чем все остальные его сонаты. Ланда закрыл глаза и позволил музыке захватить его, представляя, как пальцы Хельштрома порхают над клавишами цвета слоновой кости. Ланда знал о музыке достаточно, чтобы осознать, что мастерство Хельштрома заключалась в том, чего было лишено большинство пианистов-любителей: все они пытались играть на рояле, в то время как хороший музыкант всегда играл с ним, говорил с ним, прикасался к нему, словно к любовнику, проявляя внимание к каждому звуку, повинуясь красоте, которую он мог создать, только достигнув абсолютной концентрации. Первое действие завершилось быстрыми седьмыми нотами, которые медленное стихли, исчезая в том же шепчущем пианиссимо, что было в начале. Ланда улыбнулся в предвкушении следующего действия, но, когда один из офицеров начал хлопать, бросил на него настолько угрожающий взгляд, что мужчина мгновенно побледнел и остановился. Ланда вновь посмотрел в сторону рояля, боясь, что Хельштром будет оскорблен этим вмешательством и прервет игру. Секунды протекали в полнейшей тишине, и прошло около половины минуты, прежде чем ушей Ланды достигли первые аккорды второго действия. Ланда уже слышал множество скучных версий исполнения этой части, которая казалась такой легкой, такой простой и требовала не техничности, но ощущения полнейшего контроля над нею. Прежде Ланда был изумлен тем, какой страстью была пропитана игра Хельштрома, он был удивлен – но намного сильнее он удивился, услышав светлую задумчивую нежность, вложенную им во второе действие, никогда не сбивающуюся с темпа, в которой каждая нота была выверена во времени; а наслаждение от звучания каждого аккорда было подобному тому наслаждению, которое мог бы испытать от своих слез романтичный поэт. Особенно украшало игру то, что каждый повтор, являвшийся истинным наслаждением для слуха, отличался от предыдущего мельчайшими деталями, которые Ланда мог с трудом различить, но существование которых точно чувствовал. Без паузы между второй и третей частями, анданте плавно перетекало в начало аллегро, которое было все еще обманчиво спокойным, а затем перерастало в инфернальный финал, снова и снова прерываемый моментами тишины. В секунды перерыва Ланда открывал глаза, дабы взглянуть на лицо Хельштрома, по-прежнему сконцентрированное, но теперь искаженное в некоем подобии боли, что не имело ничего общего с выражением умиротворенности на лицах пианистов, но походило на напряженность того, кто вкладывает всю свою душу в каждую ноту. На этот раз Ланда понял, что то, что он слышит, может сказать ему намного больше, ем то, что он видит, и его веки вновь смежились. Если эта музыка могла хотя бы наполовину выразить то, что происходило на сердце Хельштрома, - а она должна была выражать, - то он был совершенно не таким, каким представлял его Ланда. Для того, чтобы исполнить Бетховена так, как это сделал он, было необходимо не светлые и несерьезные чувства, а злость, отчаяние, постоянная тоска по чему-то недостижимому. Руки Ланды, бездействовавшие все это время, почти конвульсивно сжали край стола, когда темп достиг своего предела. Однажды один пианист сказал ему, что финал «Аппассионаты» должен звучать так, будто музыкант утратил контроль над собственной игрой, - не над нотами, разумеется, но над чувствами, которые он с их помощью передавал. Исполнение Хельштрома не было самым идеальным из всего, что ему доводилось слышать, технические ошибки были свойственны каждому любителю, но в данном случае своей естественностью они лишь ласкали уши. Финальное фортиссимо, сокрушительный ураган, после которого помещение вновь погрузилось в тишину, гораздо более глубокую, чем прежде. Дрожащими от напряжения руками Хельштром медленно опустил крышку на клавиши. Один из офицеров, бросив короткий взгляд на Ланду, начал аплодировать, и вскоре к нему присоединились и остальные, и даже официанты. Этот звук привел Хельшторма в состояние, подобное сну. Когда же он вновь встретился взглядом с Ландой, его глаза были широкими. Ланда мог видеть , как блестит пот на бледном лице, что наводило на мысли о больном лихорадкой, но в глазах, всегда холодных, теперь полыхал огонь. Пальцы руки, принявшей розовый оттенок, скользнули по всегда идеально уложенным волосам. Звук аплодисментов с трудом достигал ушей Ланды, будто бы от остального мира его отделяла какая-то невидимая преграда. Может быть, это было всего лишь игрой его воображения, но он был уверен, что слышал немного учащенное дыхание Хельштрома. Более молодой мужчина выглядел взлохмаченным, потным, страстным. Выражение его лица было в точности таким, каким Ланда представлял его в своих фантазиях уже на протяжении нескольких недель. Он укорил себя за эти пошлые, вульгарные мысли, но Хельштром и правда выглядел как после хорошего секса. Его мысли прервались, когда Хельштром поднялся на ноги. Приближающийся звук его шагов, сопровождаемый щелчками от соприкосновения каблуков сапог и пола, вернули Ланду к реальности. Он поднял взгляд на Хельштрома, когда майор приблизился к нему, натянуто улыбаясь. Комплименты, которыми он хотел осыпать его, застряли в его горле, когда Хельштром похлопал его по плечу – короткое прикосновение, после которого его руки вновь потянулись за сигаретами. «Мы уходим?» - спросил он до того, как Ланда произнес хотя бы слово. Ланда же лишь отметил, что теперь его голос звучал немного ниже и богаче, чем обычно. Складывалось ощущение, что благодаря этой музыке его уши стали более чувствительными. Так бы могла повести себя кожа после порки. В особенности после порки этими длинными пальцами. Их глаза вновь встретились, и Ланда нервно сглотнул, когда прочел по глазам Хельштрома, что ему обо всем известно. Он пытался успокоиться: создание впечатление, будто он знает обо всех мыслях людей, было главным трюком, которым Хельштром пользовался во время допросов. Но у него не было ни единого способа узнать о мыслях Ланды. Хельштром же лишь едва слышно усмехнулся – этот звук всегда возбуждал Ланду, немного слишком сильно, чем требовалось для его собственного блага. Усмешка сменилась немым оскалом, когда он закурил сигарету , и даже щелчок зажигалки вызвал у Ланды дрожь, просто потому, что это был тот самый звук, который ассоциировался у него с Хельштромом. Ланда кивнул, безмолвно отвечая на вопрос своего коллеги. Он медленно заливался краской, но все же еще раз взглянул на ВСТАВИТЬ НАЗВАНИЕ. Он знал, что выглядит жалко, но все же не мог удержаться и не взглянуть еще раз на то, к чему в течение получаса прикасались руки Хельштрома с таким обожанием и заботой. Потому как сам он о подобном не смел даже мечтать.