Ангел Раскаявшийся

      Падший бьётся в цепях, выворачивая суставы. Воет, надсаживая горло, корчась под ударами, срывая голос до еле слышного хрипа. Рычит, пытаясь вцепиться в глотку – если подходят слишком близко. Понятно, что в таком состоянии вести с ним беседу бессмысленно.       Впрочем, когда его обливают ледяной водой, чтобы привести в чувство, и он жадно слизывает розоватые капли с собственной кожи, ухмылка на разбитых губах выглядит достаточно паскудной, чтобы было ясно: всё равно не уступит.       Любое тело имеет пределы выносливости, и пленник уже подходит к краю. Единственное, что ещё держит его – гордость.       "Слишком много гордости, – с горечью думает Асмодей. – И слишком мало времени оставил нам Азраил. Но мы успеем. Я сломаю тебя, мой Падший брат – сломаю и уничтожу. А потом мы вместе выкуем тебе новую гордость, Раскаявшийся – и будем сражаться плечом к плечу. Ты станешь щитом Ордена против самых опасных врагов – и мечом его в самых яростных битвах".       Лезвия Довода в руках капеллана-дознавателя зловеще мерцают алым.       Когда в теле Падшего не остаётся ни одной целой кости, и он перестаёт чувствовать боль, потому что не чувствует уже ничего, кроме боли – срабатывает анабиозная мембрана. Пленник впадает в кому, и его приходится передать апотекариям. Гроссмейстер поклялся лично казнить тех, кого не удастся склонить к раскаянию в течение года, поэтому Асмодей торопит и подгоняет братьев: времени мало. Он чувствует каждый час, бесполезно утекающий сквозь пальцы.       Трудно приложить чересчур много усилий, исполняя приказ капеллана-дознавателя. Однако усердие играет с апотекариями неприятную шутку: пациент приходит в себя раньше, чем ожидали. Ненамного раньше – но для рывка достаточно и доли секунды. По замыслу Асмодея, здоровье и сила возвращены пленнику, чтобы он мог перенести дальнейшие пытки... только вот пленник не собирается покорно ждать, пока его снова распнут и начнут полосовать на ремни.       Он не плутает в крепости – изменившись за прошедшие тысячелетия, Альдурук всё же остался неизменным. Те же знакомые коридоры и переходы, те же оружейные и мастерские, тот же путь к посадочной площадке. Падший не пытается найти свою броню и облачиться в неё: долго. Жаль клинка, служившего не одну сотню лет, но каждая секунда промедления – песчинка в часах, отмеряющих срок жизни и свободы. Сейчас сойдёт и простой цепной меч, снятый с бессознательного тела апотекария.       Весть о побеге разносится быстро. Тёмные Ангелы ждут его перед выходом на посадочную площадку, и Падший на секунду сбивается с шага, злорадно скалясь: как же они его боятся! Восемь против одного. Огненная ярость танцует в крови, обжигает каждую мышцу. Последний бой выйдет славным – и ещё неизвестно, сумеет ли пережить его хотя бы один из восьмерых. Гигант, почти не уступающий ростом Астартес в броне, останавливается и указывает концом меча на одного из преграждающих путь:       – Ты первый.       – Не он. Я.       Ангелы почтительно расступаются, пропуская говорящего – и Асмодей выходит вперёд. Он останавливается в нескольких шагах от Падшего. Одно движение – и котта, надетая поверх тёмно-зелёного доспеха, падает на пол. Поверх неё ложатся Лезвия Довода, следом – болтер и меч. Потом нагрудник. Капеллан избавляется от брони и оружия неторопливо, словно верша некий ритуал. Оставшись в одном поддоспешном комбинезоне, он делает ещё два шага:       – Теперь ты сможешь убить меня в любую секунду. И поэтому – ты – меня – выслушаешь.       Падший кивает – и впервые Асмодей видит в его взгляде проблеск чего-то, похожего на уважение:       – Говори. Я – выслушаю.       – Ответь мне только на один вопрос, Падший Ангел: ради чего ты сражаешься сейчас и здесь?       Падший усмехается: хочешь заняться чем-то бесполезным – попробуй переспорить жреца. И всё-таки отвечает:       – Ради достойной смерти.       – Ты считаешь такую смерть достойной?       – Ты не оставил мне ничего иного, капеллан. Или ждёшь, что я попытаюсь вымолить себе лишнюю минуту жизни?       "Слишком много гордости. Слишком мало времени. Я должен успеть".       – Не жду – или я всерьёз ошибся в тебе. Но ты получишь её, и не одну. Тебе вернут броню и оружие, и ты свободно покинешь Скалу – безо всяких условий, клянусь именем примарха. Однако прежде, чем я отдам приказ, скажи: та жизнь, которая тебя ждёт – ты гордишься ею? Жизнью одиночки, предателя, отщепенца, преследуемой добычи? Не мелко ли – для такого, как ты?       – Именем примарха? – Падший сплёвывает под ноги. – Однажды он уже предал меня. Предал и сослал на родной мир – который умудрился предать ещё раньше, едва завидел блеск золотой брони Императора.       – Именем того, кто доверился тебе, – отрезает Асмодей. – Доверился настолько, что отправил тебя, верного среди готовых отступиться, на мир, едва не убивший его при рождении. А ты поддался на лживые посулы еретиков, неблагодарный сын! – голос капеллана становится громче, хлещет больнее плети. – Вместо того, чтобы уничтожить семена измены, пока они не дали ядовитые всходы – ты сам предал. Вместо того, чтобы хранить и защищать свой мир – ты нанёс ему подлейший из ударов. Вместо того, чтобы раскаяться и искупить содеянное – теперь ты проявляешь упорство и стойкость, которые отказали тебе на Калибане. И зная всё это – ты ещё смеешь гордиться?       "Лучше бы это были Лезвия Довода", – мрачно думает Падший.       – Ты говоришь так, будто примарх лично беседовал с тобой, – швыряет он в лицо капеллану. – Но это я знал его, когда он ходил среди живых. Я, а не ты…       – Вот и подумай, – ещё шаг. – Ты знал Льва – подумай, мог ли он оставить тебя? Или наоборот – не испытывал и тени сомнения?       – Пустые слова, – Падший всё ещё пытается сопротивляться. – Прошло десять тысячелетий… какое мне теперь дело до того, о чём тогда думал примарх?       И осознаёт, что сам загнал себя в ловушку.       – Примарха нет с нами, – Асмодей склоняет голову. – Но есть твои братья – твои младшие братья, и они нуждаются в тебе. Мы нуждаемся. Я нуждаюсь. А чтобы ты не считал сказанное пустыми словами…       Асмодей отступает к оставленной броне. Поднимает Лезвия Довода, берётся за один из клинков. Оружие активировано, но капеллан-дознаватель держит его голой ладонью. И – протягивает Падшему, рукоятью вперёд:       – Если считаешь нужным – возьми и воспользуйся, как пожелаешь, – голос Асмодея чуть напряжён, но и только. – Однако запомни: ни одно моё слово не бывает сказано впустую. Орден готов принять твоё раскаяние и позволить тебе искупить всё, что ты совершил. Я готов поручиться перед братьями за тебя – и перед тобой за братьев. Решай.       Падший касается рукояти пыточного инструмента – и вырывает его одним резким движением, мгновенно разрезая ладонь капеллана до кости. А потом – отшвыривает Лезвия в сторону. Следующим падает меч – к ногам Асмодея.       Ангел Раскаявшийся опускается на одно колено.       – Одна пролившаяся кровь искупает собой другую. Между нами нет мести и долгов. Я остаюсь – и иду за тобой.       Асмодей склоняется, помогая ему встать.       – От имени всех Тёмных Ангелов под этими и под любыми другими небесами – я принимаю твоё служение, брат. Отныне никто не посмеет напомнить тебе о прошлом. Всё будет зачёркнуто и забыто...       – Я сохраню только имя, – Раскаявшийся смотрит Асмодею в глаза – и видит, как едва заметно теплеет суровый взгляд. – Меня зовут Лацеран.       "Я успел", – думает Асмодей.       И опускает голову, чтобы никто не успел увидеть ни его слёз, ни его улыбки.