Император защищает

      – Ингри-то, чтоб его демоны в варпе драли, сейчас хорошо, он-то сдох...       – А разгребать – нам.       – А сучий Эрхильд спокойно где-то рядом сидит и ждёт каких-нибудь Ультрамаринов, которые нас с потрохами сожрут…       – И корабля у нас теперь нет, никуда с планеты не денемся…       – Хм. Братья, мне кажется, вы ошибаетесь – у нас есть корабль. Нужно только найти его и выставить Эрхильда в вакуум.       – Допустим, на борт мы проберёмся и инквизитора вместе со свитой вырежем. Допустим, мы даже сможем держать экипаж и сервов в неведении – хотя бы пока не уберёмся отсюда подальше. Рабам всё равно, на кого пахать, лишь бы жрать давали и били не очень больно. Но как ты думаешь искать корабль?       – Есть пара идей. Кейро, мне нужно кое-что из твоих инструментов. Если через день я не вернусь с информацией – считайте меня лоялистом.              Сестра Агата приходит в себя в темноте. Темнота течёт вокруг неё, шелестит, свивается змеиными кольцами. Сама сестра-госпитальер, полностью нагая, за связанные запястья подвешена на крюк, свисающий с потолка, пальцы ног едва касаются пола. Как она сюда попала?       Она точно помнит, как на связь вышел губернатор, нервный и взъерошенный. Сообщил об эпидемии, охватившей город, запросил медицинскую помощь. Конечно, лорд Эрхильд собирался отказать – пойманная в капкан варбанда стоила куда больше, чем десяток таких паршивых планетёнок. Конечно, Агата настояла: если не служить человечеству даже в самых несущественных мелочах – для чего тогда существует Священная Инквизиция? Судя по симптомам, которые, запинаясь и путаясь, описал губернатор, эпидемия – результат источаемой хаоситами скверны… по меньшей мере, хотя бы это необходимо установить точно, и уж тут инквизитор не отвертится от исполнения своего прямого долга! Разговор продолжался на повышенных тонах, закончился тем, что Эрхильд махнул рукой, обругал вздорную девицу на чём свет стоит – и велел-таки выделить челнок с сервитором-пилотом, а также все необходимые медикаменты из корабельных запасов.       Всё это сестра Агата вспоминает в мельчайших подробностях. Дальше, что было дальше? Сестра-госпитальер помнит, как челнок приземлился на указанной губернатором посадочной площадке, за городом – карантин же. Помнит, как ждала транспорт, который обещали за ней прислать. Помнит… нет, больше ничего.       Она изворачивается, пытаясь разглядеть в темноте хоть что-нибудь. Кого-нибудь – звук неплохо знаком ей: шум активированной брони Адептус Астартес. Или… Легио Астартес?       – Очнулась, – с удовлетворением замечает голос. Агата слышит металлический лязг приближающихся шагов. – Рад приветствовать тебя, сестрёнка. Моё имя – Морион.       Во мраке (теперь, когда глаза немного привыкли, он не кажется абсолютным) проступает бледное пятно с чёрными провалами глаз – и сестра-госпитальер понимает, что обречена. Воин из Адептус Астартес не стал бы обращаться с ней подобным образом. А среди Легио Астартес ублюдков с подобной внешностью не так много, чтобы затрудниться с определением.       – Радуйся – возможно, мне не придётся тебя убивать. Не исключаю, что обойдёмся даже без пыток, – голос у Повелителя Ночи мягкий, чуть рокочущий. Красивый. – Мне нужны координаты вашего корабля.       Из пересохшего горла Агаты вырывается нервный смешок.       – Почему я был уверен, что ты не согласишься? Впрочем, стать мученицей – чем не карьера для скромной Адепта Сороритас? Может, и до живой святой домучаешься. Хм, что бы с тобой сделать для начала? Я открыт для предложений – в конце концов, дело непосредственно касается тебя.       Шаги то приближаются, то удаляются. Сестра-госпитальер пробует ощупать верёвку кончиками пальцев, пока кисти ещё не совсем онемели. Нет, связана умело и крепко.       – Итак, для начала рассмотрим потенциал, – Морион словно читает лекцию. – Поскольку оборудованной пыточной камеры у нас нет – придётся обходиться простым и доступными средствами. Самое простое – мои собственные руки. В теле человека две с лишним сотни костей, и голыми пальцами я могу переломать большинство из них. Вот так, – керамитовая перчатка обхватывает предплечье Агаты, чуть сдавливает, выпускает. Кончик бронированного пальца касается её локтя. – Можно выбить сустав. Выдавить глаза… нет, пожалуй. Будет интереснее, чтоб ты могла хоть как-то видеть происходящее. А вот целостность других естественных отверстий не столь принципиальна.       Сестра Агата чувствует холодное прикосновение к внутренней стороне бедра и дёргается в сторону – позорно, по-девчоночьи, взвизгнув.       Коленом он раздвигает ей ноги. С издевательской медлительностью ласкает – перчатку он так и не снял – и оказывается, броня не мешает ему прикасаться невесомо, почти нежно. А потом одним резким движением, кажется, пронзает её насквозь, чуть не до самой диафрагмы, разрывая внутренности. К пальцу добавляется второй, затем третий. Он смотрит ей в лицо, наслаждаясь её болью, ужасом, унижением. Она запрокидывает голову и кричит…       – О, вижу, ты меня поняла, – Морион тихо смеётся. – Я ведь стану твоим первым мужчиной, верно? Извини. Тебе вряд ли понравится. Но ты права, пальцы – довольно грубый инструмент.       Тихое звяканье. К животу Сороритас плашмя прижимается лезвие.       – Ножом можно действовать более аккуратно. Работать с руками не слишком удобно, помешает верёвка. А на ноги мы можем сделать красивые красные сапожки. Из тонкой человеческой шкуры. Вывернутой наизнанку. Сначала надрезать вот здесь, по кругу, чуть ниже колена, – остриё пока целует кожу, не оставляя даже царапины – но у Агаты достаточно живое воображение. Она пытается отстраниться. Некуда.       – Потом я сниму шкуру. Аккуратно и медленно, чтобы не попортить и не порвать будущий сапог – вдоль всей голени, с лодыжек, с пятки, ступни, с пальцев – пальцы самая сложная часть работы, придётся держать тебя крепко. Потом точно так же – вторая нога: надрез и голень, лодыжка и пятка, ступня и пальцы. Останется самая малость – вывернуть оба сапожка красной стороной наружу и надеть: снятый с левой ноги – на правую, с правой – на левую, иначе пальцам будет неудобно. Надеюсь, мы не перепутаем.       Он явно делает это не в первый раз. Знает, на какую глубину должен войти нож, как подцепить отрезанный край. Как аккуратно подрезать верхний слой кожи – достаточно тонкий, чтоб не задеть мышцы или крупные сосуды, и достаточно толстый, чтобы кожа не лопнула в процессе. От колена до щиколотки нога превращается в сплошной кусок боли достаточно быстро, а вот с пяткой ему приходится повозиться. Агата крепится, пока может, потом, ненавидя саму себя, начинает подвывать сквозь стиснутые зубы. Наконец он демонстрирует ей результат. Внутри сапог влажный и, кажется, даже ещё горячий. Морион откладывает кусок – кусок её! – в сторону и улыбается с гордостью мастера. Она запрокидывает голову и кричит, кричит…       Мурлыкающий голос обволакивает, рисует картины, одну реалистичнее другой. Внутренности сестры Агаты скручиваются в комок, её начинает бить мелкая дрожь. «Боже-Император, – горячо молится она, – во имя Твоё я снесу всё. Моя жертва будет невелика – чего стоит моя маленькая жизнь? – но мою пропажу заметят быстро. Даже если инквизитор Эрхильд не будет меня искать, он будет предупреждён и не станет больше посылать сюда никого. Я не умру напрасно!»       – Молчишь, – Морион вздыхает, и госпитальер прямо-таки ощущает его разочарование. – И, опасаюсь, будешь молчать, даже когда я предложу подбить твои новые сапожки гвоздями по всей подошве. Чтоб не сваливались. Вот так, – хаосит опускается на пол, поудобнее хватает её за щиколотку, вытягивает ногу, развернув пяткой к себе и заставляя лишённую опоры Сороритас повиснуть на руках всем весом. Серия коротких уколов – Повелитель Ночи почти деловито размечает «подмётки».       Он обвязывает её лодыжку верёвкой – аккуратно, чтобы не соскользнул «сапог», привязывает к ещё одному крюку, фиксирует в удобном положении. И снова извиняется – мол, прости, иначе никак: одной рукой держать тебя, второй – гвоздь… а механодендрита, чтоб гвоздь заколачивать, я пока не отрастил, приходится выкручиваться. Железо касается уже мёртвой кожи, Морион использует вместо молота рукоять ножа. Напрасно старается же, больнее уже не будет… Первый удар просто отдаёт в кость. Второй, кажется, вгоняет гвоздь прямо в обнажённый нерв. Третий... Оказывается, больнее – будет.       «Отлично, – говорит он. – Думаю, ещё десяток таких же мелких ты выдержишь. Для пятки, сама понимаешь, придётся взять гвоздь побольше, чтобы как следует ушёл в кость. Потом займёмся левой ногой. Не обязательно терпеть молча, всё равно тебя слышу только я».       Это становится последней каплей. Она запрокидывает голову и кричит, кричит, кричит…       – В таких сапогах ты вряд ли уйдёшь далеко, сестрёнка, – он снова смеётся. – Можно будет отвязать тебя. Мы подождём, пока в руках полностью восстановится кровообращение и чувствительность, иначе нет смысла приступать к работе. Перчатки из натуральной кожи? Да, они будут вполне гармонировать с твоей новой обувью, однако зачем повторяться? Знаешь, наш технодесантник одолжил мне небольшие тиски. Вообще-то они предназначены для другого, но изящный девичий пальчик в них как раз поместится. Десять изящных девичьих пальчиков – один за другим, по очереди. Фаланга за фалангой.       Она стоит на коленях и пытается выдернуть руку из его лапищи – куда там! Он вкладывает её мизинец в стальной зажим и потихоньку закручивает винт. Давление становится всё сильнее… и вдруг Морион отпускает её. Смотрит в лицо, улыбается.       «Как ты хочешь, – спрашивает он, – чтобы я довёл дело до конца, или попробуешь вырваться? Правда, учти: будешь вырываться – сдерёшь с пальца всю кожу, может быть, даже с мясом. А то и весь палец мне оставишь, если сил хватит. Только решай быстрее. До скольки посчитать, до шести хватит?»       Он считает – громко, отчётливо. На счёте «шесть» снова берётся за винт – закручивает его не спеша, позволяя полностью прочувствовать, как лопается кожа, превращаются в кровавую кашу мышцы и сухожилия, хрустят, дробясь, кости.       Десять пальцев. По три фаланги на каждом. Она запрокидывает голову и кричит, кричит, кричит, кричит…       – Экая же ты несговорчивая, – сетует Повелитель Ночи. – Ну, про что тебе ещё рассказать? Про баллон с горючей смесью для газовой сварки? У тебя очень красивая грудь, знаешь? – он по очереди касается обоих сосков: – Одну можно жарить на медленном огне, вторую сжечь быстро. А ты потом сравнишь ощущения и расскажешь мне, в чём разница.       – Можешь запугивать меня сколько угодно, – сестра Агата вздёргивает подбородок и старается говорить твёрдо. – Император защитит меня и не оставит своей милостью!       – Император? – весело удивляется хаосит. – Он же на Терре. А я – здесь. Угадай, кто из нас доберётся до тебя быстрее?       «Как жаль, что у нас так мало времени – или что надо уходить налегке и нельзя прихватить тебя в качестве домашнего питомца. Ты жила бы долго, сестрёнка, и очень, очень несчастливо. Там я не обошёлся бы сказками. Но братья важнее, а если оставить тебя в живых – может быть, у нас ещё будет шанс встретиться и закончить начатое».       – Я ничего тебе не скажу, – с ненавистью выдыхает Сороритас.       Морион пожимает плечами:       – Император действительно защищает тебя, пусть и не самым очевидным способом. В конце концов, именно он создавал Астартес, и именно он дал нам одну маленькую полезную способность.       Госпитальер не успевает даже вскрикнуть, когда бритвенно-острое лезвие отхватывает лоскут плоти с её бедра – там, где побольше жировой ткани и поменьше шансов задеть что-то жизненно важное. Повелитель Ночи пережёвывает небольшой – максимум в половину её ладони – кусок тщательно, вдумчиво, словно смакует изысканнейшее блюдо.       – Это называется "омофагия", девочка, – нож перерезает верёвку, и Агата падает, больно ударившись об пол локтями и коленями. – Во время нашей милой беседы ты достаточно много думала о том, чего не скажешь. Теперь твои мысли, знания и ощущения доступны и мне. Не полностью и ненадолго, однако мне достаточно. Твои вещи – вон в том углу.       – Ты же говорил… – Сороритас, скорчившись в жалкий комок, смотрит на него. Её лицо бледно почти так же, как его.       – Говорил, – охотно соглашается хаосит. И с нажимом повторяет: – Я – говорил.       – И ты с самого начала мог просто вот так? Но тогда – почему? Зачем был весь этот спектакль?       Морион присаживается перед ней на корточки, цепляет за подбородок, заставляя поднять глаза. Несколько секунд смотрит в них, а потом доверительно сообщает:       – Знаешь… Просто у человечины – непередаваемо мерзкий вкус. Терпеть его не могу.