You've got kudos!

Вернувшийся с Гран При Юри представлял собой идеальную иллюстрацию для учебника биологии, раздел простейшие. И ладно бы инфузория туфелька, но нет – Юри был классической амебой. Двигался по инерции, на льду терялся, глядел потухшим взором (даже на еду!), почти не разговаривал, а оказавшись в своей комнате тут же окукливался в любимое одеялко и созерцал стену (по крайней мере ее клочок, зияющий между постерами). Случившиеся парой недель позже Национальные, принесшие очередное поражение и тем самым окончательно закрывшие для него сезон, ситуацию, что неудивительно, только усугубили. Пхичит, подхвативший скорбную тушку с рейса Саппоро-Детройт, и доставивший печальный груз в их совместную съемную квартирку, сначала только смотрел сочувствующе, осторожно гладил по плечу и прикладывал хомячьи припарки (из настоящих живых хомяков!). Хомяки не подвели (не то что бы Пхичит в них сомневался), и Юри, горестно сопя, вывалил все, что лежало на сердце. Лежало много. Пхичит выслушал и про нервы и про стресс и про страшную Россию, где все огромное и непонятное и обязательно заснеженное, и про безвременного почившего Виччана (на этом моменте хомяки были отозваны со своей стратегической миссии по лечению отдельно взятой человеческой души и прижаты к горячему тайскому сердцу), про сокрушительное поражение, и наконец: - Он даже не узнал меня, - провыл страдалец, тихонько икая. Пхичит, конечно, интуитивно догадывался, но решил осторожно уточнить: - Кто? - Виииктор, - шмыгнуло носом в ответ. – Мы же с ним на одном льду, я так мечтал, а он, а он… - Тааак, понятно, - вот оно, добрались до корня проблемы. Не обошлось без Никифорова, как же. - Оон-он спросил, не хочу ли я ф-ф-фото на память. К-как будто я фанат какой-то, обыкнове-е-енный. Пхичит глубоко вздохнул, вновь распределил хомяков по всей плоскости отчаявшегося друга – Пушистик на сгиб локтя, Желтопопик на грудь, Мистер Пятно на плечо – и приступил к разбору полетов. Под утро (и спустя бутылку саке из соседского ресторанчика, в котором даже рис не такой как дома, что уж говорить про кацудон!) были озвучены следующие тезисы: - депрессовать, конечно, хорошо, но скучно - образование все же стоит завершить - с дипломом в обнимку не так стыдно вернуться в родную Японию, где можно пойти аж тремя путями (а если сильно упереться, то и всеми разом): 1. Порадовать маму и папу и заняться, наконец, делами онсена, 2. Тренировать детишек на катке и жить спокойной тихой жизнью, 3. Предаться греховной писательской страсти и строчить романы, пропитанные животным магнетизмом. - резко понизить Виктора Никифорова в должности единовластного повелителя трепетного и хрупкого японского сердчишка и даже (!!!) кардинально сократить количество постеров, в идеале возведя их в ноль (одни жаркие дебаты спустя последовала правка: оставить тот - с креслом, расстегнутой рубашкой и сияющими кожаными штанами. Исключительно в целях подпитки художественного духа и детального изучения рокового магнетизма. Ну и чуть-чуть из-за штанов, конечно). Побочным эффектом, в котором целиком и полностью (а также абсолютно заслуженно) обвинялось саке, и совсем немного пламенные обличительные речи Пхичита, явился небольшой яростный рассказ, набранный непослушными разбегающимися пальцами под горячечное бормотание «ну я ему! ух!», читая который, Пхичит сначала хихикал самым непотребным образом, потом задушено сипел, и, опрокинув в себя последний мерзко-тепловатый уже шот, вырубился, провозгласив напоследок, что это лучшее творение Юри, и ему даже не хочется ничего отредактировать. Окрыленный Юри сгоряча чуть не опубликовал все в ту же секунду, но впал в забвение на полпути к клавиатуре, за что не переставал потом благодарить всех алкогольных богов и даже слегка безалкогольных. Пхичит потом как-то признался, что в особо тяжкие минуты любит открывать нетленное произведение и перечитывать (местами цитируя по памяти), особенно последнюю часть, рвущую душу на тысячу хомячков: «Тяжело дыша они наконец окунулись в бархатистую темноту номера. Брюнет толкнул русского на кровать и мягко оседлал его бедра. Их губы соприкоснулись и жаркие языки переплелись в замысловатом танце страсти. Брюнет двинул бедрами, задавая старый как мир темп, и наткнулся своей каменной эрекцией на абсолютную незаинтересованность в штанах партнера. Он отстранился, ресницы затрепетали в смущении, карие глаза встретились с пронзительно-голубыми. - В-виктор, ты не хочешь меня? Щеки русского залил стыдливый румянец: - Конечно хочу, но дело в том… - Что? Что с тобой? - Видишь ли… - О не томи, любовь моя! - Дело в том, что когда я был маленьким… - О мой дорогой! - … я очень неудачно упал. На лед. Медики пытались спасти… - О нет! - Боюсь, что да, мой сладкий. - О Боже, Виктор! И что, совсем-совсем? - Почти… - Но что-то же осталось? - Только чтобы пописать. - О, Виктор! - О, Юри! - Это так печально… - брюнет сочувственно потрепал его по плечу. - А можно я сделаю фото на память?» - Став счастливым обладателем диплома по разнообразным художествам, Юри помахал лапкой Челестино, Пхичиту (кол. прощальных сэлфачей – 122 шт., кол. поцелованных на дорожку хомяков – 4 шт. (Желтопопик первым раундом не удовлетворился и пошел на второй заход), кол. орошенных слезами толстовок – 2 шт.), Детройту, на долгие пять лет ставшему домом, и возможно даже фигурному катанию в целом и соревновательной его стороне в частности. Хасецу встретил странной смесью из инноваций и легкого, но ощутимого опустения, и тут же буквально затянул Юри в сонную рутину маленького провинциального городка. Уже через неделю он перестал быть сенсацией и блудным сыном, вернувшимся к корням, и превратился в Юри, просто Юри из Ютопии. Просто Юри усиленно питался, с каждым днем все более круглея щеками, и особо не отсвечивал. Пытался писать – Пхичит взял клятвенное обещание, что Юри напишет про «меня и того горячего корейского фигуриста с боевыми бровями» - но вдохновение крутило носом и требовало одного неизменного серебристоволосого ингредиента. В ультимативной форме. А потом вдруг потянуло – зов льда, коньки зачесались или что еще, но Юри рванул на каток. Гром грянул тем же вечером: семейство Нишигори мягко лупило трех юных эсэмэмщиц по пухлым попам и дико извинялось, а Юри в ужасе смотрел на видео, где он, весь такой не в меру упитанный и в самом расцвете творческого кризиса, самозабвенно катает программу великого и прекрасного, единственного и неповторимого, безупречного и гениального – не больше и не меньше - Виктора Никифорова. Под видео крутился счетчик просмотров, наглядно иллюстрирующий математическое чудо геометрической прогрессии. Выслушав монолог Пхичита, метавшегося между восхищением, экстазом и смертельной обидой (начиналось все со слов «Я думал, что если не дружба, так хоть совместная опека над хомяками для тебя что-то значит, но нет, ты вот так запросто уезжаешь и становишься звездой интернета. Сам по себе! Один! Разве таким я растил тебя, Юри?» и заканчивалось патетическим «Ай да Юри, ай да сукин сын!»), Юри отключил телефон, засунул его под футон, лег сверху – чтоб наверняка, и впал в панику, перемежаемую редкими вспышками полного принятия жестокости и тотальной несправедливости злодейки-судьбы. На следующий день Кюсю накрыло суровым апрельским снегом.