Подчинение, борьба, провал, падение (или почему бессмысленно бороться с тем, что у тебя в крови)

Сущность Джима проявляется в шестнадцать. Омега. Он чертовски зол. И в его шестнадцать очень тяжело понять, что гнев — просто удобное прикрытие для испуга, окутавшего с ног до головы. Сегодня все нормально, а на следующий день он едва может думать, потому что запах феромонов буквально насилует его ноздри. И каждый месяц он целую ночь испытывает нестерпимое желание упасть на колени перед кем-нибудь, женщиной или мужчиной, просто потому что тот альфа и потому что тот может потушить царящую в нем гормональную бурю. И почему он должен был стать омегой? Почему он должен был гробить свою жизнь ради каких-то детей, которых он никогда не будет иметь? Потому что иметь детей хорошо только для кого-то вроде его мамы. И нет никого, к кому бы он мог пойти. Никого, кто мог бы дать совет. Придурок, который преподает медицину у Джима, не знает, что единственный совет, который Кирк может получить дома — кулак Фрэнка в лицо. У него нет друзей, и он окажется в заднице, если попросит совета у одного из школьных юристов, которые только смотрят на него со смесью жалости и раздражения. Жалости — потому что знают его фамилию, раздражения — потому что он… ладно, потому что считают его еще тем дерьмом. Он сделал себе имя в Риверсайде, будучи уникальным несовершеннолетним преступником с мозгами гения, и этот факт либо бесил, либо пугал каждого взрослого в городе. Так что Джим делает то, что делал всю жизнь, сталкиваясь с пиздецом неебических пропорций. Он надевает свое лучшее выражение лица и импровизирует. И именно поэтому в конце концов Джим оказывается в первый раз на коленях перед Трейси Хиггинс, темноволосой длинноногой старшекурсницей с обширными садистскими наклонностями. Наклонностями, о существовании которых он узнает уже после наступления первой течки; его гормоны кричат: подчинись, подчинись, подчинись! И он подчиняется. Потому что он омега, и это именно то, что нужно омегам во время гона. И не то чтобы он чувствует себя обманутым, когда понимает, что кроткая альфа-самка имеет склонность к насилию. Совершенно не случайно после первой ночи его течки сразу же следует первый день его ареста. Джим сидит в тюрьме для несовершеннолетних, по официальной версии — за пьяный дебош. Хрена с два. Это, вероятно, так или иначе закончится, когда ему стукнет восемнадцать. За исключением того, что придется проходить через это унижение каждый месяц всю оставшуюся, черт подери, жизнь! Его гормоны управляют им (условно) двенадцать раз в год, заставляя подчиняться первому же подходящему альфе. Он встречает Гэри вскоре после этого. Первые несколько встреч с альфами заставили Джима решить, что все альфы — непроходимые ублюдки. Гэри Митчелл подтверждает это захватывающим способом. Он великолепен, и его феромоны — как наркотик. Но чувак, вероятно, узнал все то, что он когда-либо знал о сексе, от маркиза де Сада. Гэри слишком сильно увлекается мозгоебством. Однажды он связал Джима, трахнул его неподготовленным и всю ночь не давал приблизиться к оргазму. Было очень больно, когда к утру тот все же позволил ему кончить. Тогда Джим потерял сознание, а когда очнулся — увидел этого ублюдка, смеющегося. И все-таки Джим мирится с существованием Гэри еще около двух лет, потому что альфа, которого ты знаешь, гораздо лучше альфы, которого ты видишь в первый раз. Не зная, что может взбрести в голову другому, Джим утешает себя тем, что, по крайней мере, знает, чего ожидать от Гэри. Или думает, что знает, честно говоря. До тех пор, пока все это не заканчивается, и все впечатления от промывания мозга блекнут по сравнению с великим предательством на восемнадцатом году жизни Джима. И он наконец понимает то единственное, что знает или должен знать о типах вроде Гэри. Ага, именно. Альфы — те еще ублюдки. После Гэри он пользуется подавителями гормонов. Хвала богам, у него нет аллергии хотя бы на них. Доктор в клинике читает ему речь о возможных рисках, включающую в себя предупреждение: «Помни, сынок, их можно использовать только в чрезвычайных ситуациях». Джим берет рецепт и отвечает доку: «Спасибо за напоминание, но я не ваш чертов сынок». Он воображает, что если бы отец был жив, и мать была бы (и хотела быть) рядом с ним дольше пары минимально необходимых часов, то он мог бы лучше справляться с собственной биологией. Разве в нормальных семьях дети не садятся и не рассказывают родителям о том дерьме, в которое они вляпались? Подавители гормонов — суппрессанты — помогают. Они превращают ежемесячную ночь похоти и унижения в обычное удовлетворение желания собственной рукой. Под гнетом одиночества он почти чувствовал себя нереализованным, вынужденный лежать и гладить себя до тех пор, пока огонь внутри не погаснет еще на тридцать дней. Но, по крайней мере, ему не приходится вставать перед кем-то на колени. И у него полно секса между течками. Хорошего секса, плохого секса, скучного секса. Секс он может контролировать. В противоположность моменту, когда его заполняют феромоны альфы и отключаются все высшие когнитивные функции. Это лучше, чем находиться во власти того, кто не может примириться даже с собственной природой. Так он плывет по течению последние свои подростковые годы. Двадцатилетие он встречает с чипом в плече и с самодовольной ухмылкой, приглашающей всякого, кто осмелится, попробовать его на вкус. Он бывает в активе так же часто, как и в пассиве. И если просыпается посреди ночи, то только затем, чтобы спросить себя: почему, черт возьми, он до сих пор продолжает просаживать свою жизнь в тупике под названием Риверсайд? Но тогда он просто игнорирует эту мысль и засыпает обратно. По крайней мере, так было до того дня, пока в одном из притонов у верфи он не встречает одну из самых красивых людей, которых он когда-либо видел (Гэри Митчелл к этому моменту выкинут из сердца на). Бета? Или тоже омега? Высокая, темнокожая и длинноногая. Большинство людей решило бы, что она альфа — из-за поведения, — но Джим знает, что те, кто судят по первому впечатлению, иногда сильно ошибаются. Она восхитительна, блестяще стервозна, и пощупать ее грудь — почти стоит того, чтобы быть побитым Кексом и его прихлебателями. Но все становится гораздо дерьмовее, когда он оказывается лицом к лицу со Звездным флотом в лице Кристофера Пайка, который говорит ему (нет, берет на слабо), что он способен на что-то большее, чем его старик-отец. И в этот момент Джиму хочется рычать на него, да что этот ебаный козел может знать о его отце? Каждый на протяжении всей его двадцатилетней жизни спешит упомянуть об этом, глядя ему в глаза: смотри, мы все видели, как он облажался! Каждый житель этого чертового города, каждый журналист и каждый альфа, который хоть однажды видел его перед собой на коленях — все они, казалось, получают удовольствие глядя на то, как Джим вынужден оправдываться. Возможно, именно поэтому он ведет себя так, как сейчас. И именно поэтому он дарит свой байк кому-то на верфи, садится в шаттл и плюхается на свое место, и будь он проклят, если это не самое дурацкое решение в его чертовой жизни!.. Это чувство усиливает тот факт, что чувак рядом с ним — потрепанный, громкоголосый, вероятнее всего, южанин-неврастеник — объявляет о том, что сейчас его просто вырвет прямо на Джима. Его зовут Леонард Маккой, и он пахнет той же выпивкой, что таскает с собой во фляжке на поясе (и которой он тут же делится с Джимом, и Джим думает, что это вполне по-соседски). Джим настолько ошеломлен и заворожен силой его личности и запахом бурбона, что не перестает удивляться тому, что тот может оказаться альфой, или омегой, или вообще кем-то между.