За седьмым перевалом

В Колорадо Роберт Лагерлёф ехать не собирался. Если уж на то пошло, он собирался запереться в своей квартире недели на две и нажираться там в одиночестве. И дело было не только в Энн. Энн в мире много. Познакомиться с новой для Роберта никогда не было сложно. А вот братьев у неё было двое, они знали, кто он, и жили с ним в одном городе. И имели пренеприятную привычку получать свое любыми способами. И после того, как ему едва удалось унести ноги от компании каких-то отморозков в Центральном парке, это означало крупные проблемы. А когда у Роберта назревали крупные проблемы, помноженные на растрепанные чувства и неудачное покушение на его пусть и не очень ценную, но какую-то привычную и любимую жизнь, он обычно собирался и ехал на природу. Сказать, почему выбрал Колорадо, да еще зимой, Берт не смог бы, но на тот момент - момент, когда он метался по своей студии, словно загнанный в угол зверь, – это показалось лучшим решением. Так что он по-быстрому купил билет, собрал рюкзак, сел в такси и отправился в аэропорт. Отец сказал бы, сбежал, но Роберту нужна была пауза, чтобы собраться с мыслями. Ночной Нью-Йорк, как обычно, очаровал его, ненадолго отвлёк от неприятностей, притянул взгляд. Берт даже щелкнул пару раз вспомогательным пленочным фотоаппаратом, пока стояли на светофорах. Он любил делать экспресс-снимки, не всегда в фокусе, частично смазанные, ловящие биение жизни любимого города – взгляд проходящего мимо бомжа, особый отсвет рекламы в луже, парочка на свидании, мутный тип у дверей ночного магазина. В каждом городе своя история, но Нью-Йорк был для него королем историй. Материала давно уже набралось на выставку; стоило сказать Карин, чтобы занялась. Снимки, которые он привезет из Боулдера, станут превосходным завершающим аккордом в проекте, над которым он работал несколько лет. Ночная жизнь Северной Америки. Лоскутное одеяло его жизни, собранное из сотен городов, где ему довелось побывать за это время. С ночных городов мысли вновь невольно скакнули на события, приведшие его в такси, едущее в аэропорт. Они с Энн готовились к свадьбе, думали делать ремонт в его съёмной студии с видом на залив. Успели побывать в первой совместной поездке в Новом Орлеане, чудом выкроив на неё время в плотном графике Лагерлёфа. А по возвращении ждал триумф: Runway хотел именно его для работы над юбилейным номером… А потом этот чертов Фил… Теперь-то Берт понимал, что все было слишком уж одно к одному: очередной его тайный загул, лишающая разума и воли проницательность нового знакомца, с первого взгляда распознавшего в нем своего. Слишком идеального, слишком точно угадывающего. И Энн, застукавшая их в какой-то подсобке с ювелирной точностью, словно кто-то направил её или она просто знала – какая теперь разница… Ее полный презрения, бешенства и какого-то мрачного торжества взгляд и многозначительное молчание… исчезнувшие в тот же вечер все ее вещи, сумки и флаконы с женской магией из ванной комнаты… смешные неудобные туфли и сапоги на каблуках, делавшие ее ноги очаровательно длинными, а ее саму – ростом ему по висок… И финальным аккордом – отступные, проевшие изрядную брешь в его бюджете. Адвокат советовал ему судиться: по сути, он ничего ещё не был должен невесте, но Берт предпочёл откупиться, понадеявшись, что, сняв сливки и удовлетворив таким образом уязвлённую гордость, Энн просто уйдёт. Однако вышло иначе. Берт понятия не имел, как ей это удалось и что она наговорила и, главное, кому, но через пару недель позвонила Карин. Агент с удивлением сообщила, что несколько модельных агентств и мужских журналов расторгли контракты, и осторожно спросила, что он такого натворил. Выслушав его, Карин молчала всего секунду, а потом огорошила его вконец, заявив: – Знаешь, я вообще не понимаю, зачем тебе эта показуха с девчонками. Давно надо было завести себе парня. В мире фотографии это не было новостью ещё в гомофобные времена. А уж теперь удивительно скорее обратное явление. Лагерлёф с недовольством вытащил из кармана вибрирующий телефон, вторгшийся в сознание. – Внимательно. – Бе-е-ерт, ну как ты там? Держишься? У меня для тебя потрясающие новости! Лейла Барнфильд, журналист светской хроники, обладала редким чутьём. То есть талантом звонить в самый неподходящий момент. – Лейла, а они могут подождать? – Мне удалось договориться о специальном интервью с Харрисоном Фордом. И знаешь, кто будет снимать? – Лейла, как и положено журналисту, привычно проигнорировала намек. – Угадай, кто мой самый лучший в мире парень с объективом? – Я, конечно, – мужчина еле заметно улыбнулся старой шутке. – Но я лечу в Боулдер. – Бо-о-оже, что ты забыл в этой дыре? – судя по голосу, Лейла уже хорошо приложилась к бутылке шардоне или каберне-совиньон. – Ладно, меня это не касается. Когда вернешься? – Я не знаю пока. Наверное, через неделю. – Оки-доки. Я тебя подожду. Но как прилетишь, сра-азу – слышишь меня, ты, продажная тварь? – сразу звони мне. – Договорились. Лагерлёф имел неосторожность однажды связаться с фешн-фотографией, сделал пару проектов с Harper’s Bazaar, еще пяток с нью-йоркским и парижским Runway, и с тех пор о тихой работе в свое удовольствие пришлось забыть. Все чаще Карин звонила ему с предложениями от глянца и монстров вроде Forbes. – Карин, ну что ты меня дергаешь по пустякам? – попытался он на днях объясниться со своим не в меру самостоятельным агентом. – Я хочу снимать для NG, GEO, Discovery, а ты загоняешь меня к этим политиканам и мешкам с пудрой. Она посмотрела на него поверх очков – строгая, подтянутая и красивая той красотой, которой, наверное, славилась Ледяная Дева на дальней прародине Берта. А потом вздохнула, словно говорила с маленьким ребенком (в каком-то смысле так и было), да к тому же весьма упрямым и своенравным. – Берт, не мне тебе объяснять, какие вокруг этого крутятся деньги и как это полезно для имиджа, особенно после твоего невольного каминг-аута. Сам знаешь, если работаешь с Forbes, People и Life, тебе будет достаточно просто прийти со своими снимками в другие журналы — и тебя с руками оторвут. Но ты сам мне говорил, как хочешь дом, собаку и больше путешествовать. И я стараюсь сделать так, чтобы… – Ой, все! – он поднял руки вверх, сдаваясь. – Давай своего очередного старпера… Они возвращались к подобным разговорам раз в полгода уже одиннадцать лет и расходились, примерно одинаково довольные и в то же время недовольные друг другом. Но Карин оставалась его агентом, он – ее любимым клиентом, а работа с интересными ему проектами отодвигалась еще, а потом еще. Но все же понемногу, выкраивая минутку там, секунду здесь, где-то жертвуя отдыхом, где-то выжимая время для прогулки, он набрал материала на выставку о том, что было для него по-настоящему важно. Незаменимо. Еще один звонок настиг его уже в зеленом коридоре. Берт вздохнул еще более раздраженно, но все же принял вызов, не глядя. – Внимательно. – Это хорошо, что внимательно, – проскрежетали на том конце. – Я тебя, сучку, достану. – Представьтесь, пожалуйста, – вежливо попросил Берт. – Я что-то не узнаю вас в… – Кончай валять дурака, педрила. Ты выплатишь все до последнего цента с процентами, или я уж найду, как тебя прижать. – Слушай, приятель, может, ты не в курсе, но я отдал Энн все, о чем мы говорили, несмотря на то, что она нарушила условия, и у меня больше ничего нет. Это было ложью. Берт вдруг мысленно застонал, проклиная собственную доверчивость. Планируя свадьбу, они подсчитывали совместные финансы, собираясь купить большой пентхаус. – Ты не врубаешься. Ты работаешь не только с гомосятиной от кутюр. Уел. В последнее время заботами Карин основными его клиентами, благодаря которым Берт Лагерлёф получал отличные гонорары и, главное, обзаводился прекрасными связями, были политики и бизнесмены. И эти клиенты были из старых семей, таких же, как его собственная, где ориентация ребёнка все ещё могла стать причиной помещения в лечебницу или отлучения от семьи. И если собеседник говорил с таким апломбом, значит, у них были фотографии или видео. Только зачем они ждали почти два месяца? Решили сделать из него дойную корову? Берт нахмурился. – Сколько ты хочешь? – Восемьсот тысяч. Наличными. Почти все оставшиеся после отступных сбережения, накопленные на пресловутый дом с собакой. Но деньги можно заработать. А раз испорченная репутация больше никогда не позволит ему заработать их с такой скоростью и легкостью. – Ладно, я… – И двести за беспокойство. А теперь уже все его сбережения, ну, быть может, за вычетом пары тысяч. Берт скрипнул зубами. Энн очень внимательно читала бумаги, когда они планировали покупку пентхауса. И с учётом того, что ради неё он решил повременить с покупкой дома, могла бы и остановиться на половине… Впрочем, он тоже хорош. Не надо было пытаться жить «нормальной» жизнью, как все. Ещё с первого раза, когда он ушёл от неё в клуб в поисках подходящего мужчины, все их отношения превратились, по сути, в обман, повторять который он был больше не намерен. Права была Карин. – Когда я вернусь, – предельно спокойно сказал он, – вы отдадите мне все, что у вас на меня есть. Возьмёте деньги и забудете мой телефон. – Если ты не вернешься через… девять дней, я тебя найду, и мы поговорим. Прекрасно. Они знали и сколько он будет отсутствовать. От кого, интересно? Мужчина нажал отбой и отключил звук. До Колорадо ему было что обдумать. Но стоило устроиться в мягком кожаном кресле, он немедленно вырубился. Во сне память и стресс незамедлительно перетасовали общие карты. В итоге Берт, как ни старался, не мог выбраться из Центрального парка, раз за разом натыкаясь на закрытые ворота, ограду, уходящую в небо. А команда, нанятая старшим братом Энн, гнала его, словно зверя, пока не загнала в угол. Цепь, которую наяву Берт отбил отточенным армейским движением, на этот раз намоталась на руку, в подвздошье ткнулся конец биты, и Берт с трудом разлепил глаза. Самолет заходил на посадку. Забрав рюкзак с ленты выдачи, все еще одурманенный, он добрался до небольшой гостиницы «Сильвер Лейк» на такси и вырубился уже основательно, даже не прикоснувшись к бару. Первое, что он увидел, когда наконец проснулся, были красноречивые цифры 14:40 на экране телефона и СМС от Карин: «Отоспись там за нас обоих». Спал он, очевидно, как убитый, потому что никакого сигнала о входящем сообщении не помнил. Карин как никто знала, по сколько часов в сутки он работал и сколько таких суток было до вчерашней ночи, да и сама работала не меньше, ведя дела еще пары фотографов, помимо него, и каким-то образом выкраивая время на двух детей и мужа. Когда они только познакомились, младший сын везде был с ней, сначала в слинге, потом на своих двоих. Когда он пошел в школу, Карин как-то доверительно сообщила Берту, что это был одновременно и самый счастливый и самый грустный день в ее жизни. Она привыкла, что сначала один, а потом и второй ребенок всегда с ней, а теперь чувствовала себя… странно. Подумывала даже, не обзавестись ли третьим. Берт любви к детям не понимал и своих никогда не хотел, но на всякий случай покивал с умным видом, вызвав у агента смех и напросившись на шутливый подзатыльник. – Когда ты уже повзрослеешь… – Думаешь, дети сделают меня взрослым? Тогда она ответила, что так не думает, и пригласила его в Seasons отметить очередной контракт. Берт нехотя отключился от воспоминаний, сполз с постели, привычно сунул нос в планшет, разобрался с почтой, большую часть выкинул в корзину, несколько писем переправил Карин, а потом углубился в изучение карты местности. Горы были его слабостью. Берт не был и никогда не хотел стать профессиональным альпинистом, не хотел и заниматься скалолазанием всерьез – лишь выбирался несколько раз в месяц на скалодром, чтобы поддержать форму, не более того*. В спортзале на беговой дорожке он проводил гораздо больше времени. Но горы любил пламенно и страстно и старался хотя бы пару раз в год выбраться на очередное свидание. Он никогда не ходил в компании, любил тишину, возможность ни за кого не отвечать и никого не ждать и шанс побыть наедине с собой. В его бешеной и временами довольно беспорядочной – что в плане съемок, что в плане секса – жизни подобные моменты были бесценны, и Берт всегда отключал связь, стоило перешагнуть ту невидимую черту, за которой можно было не думать ни о чем, кроме прозрачного воздуха и хрустального солнца. Наметив себе тропу, он отложил планшет, спустился вниз, с большим аппетитом пообедал, а потом вернулся в номер и первым делом переложил вещи в рюкзаке. Часть он оставит в камере хранения, часть наденет, и как раз освободится место под провиант и снаряжение, чтобы не навешивать лишнего снаружи. Момент сборов Берт также любил, с удовольствием перебирая вещи и снарягу и припоминая, что и когда покупал и по какому случаю. Поужинал он в номере и даже позволил себе бокал-другой виски, прежде чем отвалиться спать. Рассвет следующего дня застал его уже на подъеме к первому перевалу. Погода была прекрасная. Не очень холодно, но дыхание облачками пара вырывалось изо рта, а свежий снег скрипел под ногами. Лагерлёф бодро зашагал сначала по укатанной дороге, потом по широкой расхоженной тропе, а потом свернул по указке планшета на менее проторенную тропинку, уводящую все выше и выше. Его измученные нью-йоркским смогом легкие буквально распирало от кислорода, в голове поселилась приятная, чуть звенящая легкость, настроение зашкалило где-то наверху. Он шел себе и шел, наслаждаясь каждым свободным шагом, каждым длинным прыжком и каждым вздохом. Тренированные мышцы работали слаженно и четко. И эти моменты Берт также любил. Любил свое сильное послушное тело, возможность физически ощутить пройденные километры. Всякий раз это казалось ему маленьким чудом. От нескончаемого снега под веками вскоре начало клубиться при моргании алым. Берт поспешно надел очки с фотохромными стеклами и двинулся дальше, изредка останавливаясь, чтобы заснять привлекший внимание вид или предмет. Вскоре ему перестали попадаться навстречу лыжники и любители трекинга. А к вечеру он дошел до первого перевала и осторожно перешел седловину, стараясь держаться старой полузаметенной тропы, чтобы не наткнуться на какую-нибудь неожиданность. С каждым шагом снег делался глубже. Берт начал проваливаться. Сначала по щиколотку, потом по колено. Ближе к долине пришлось надевать снегоступы и браться за палки. В гостинице хозяин предупреждал, что зима выдалась небывало снежная. Берт и сам видел: будет непросто. Но поворачивать обратно не собирался, упрямый, как все его предки. Он шёл до голубовато-серых сумерек и как раз успел добраться до небольшого домика, отмеченного на дополнительной карте, выданной барменом с каким-то саркастичным замечанием в придачу. Замечание не запомнилось. За карту Берт был благодарен. В домике было холодно, но зато имелась целая поленница дров рядом с камином, а за стеной под навесом был большой запас: он видел краем глаза, когда подходил. Довольный собой и окружающим миром, мужчина скинул на пол рюкзак и занялся камином. С осени здесь, очевидно, никого не было. Холодный и сырой дымоход поначалу отказывался тянуть, чихал черным в единственную комнатку, заставил Берта прослезиться, но потом вздохнул как-то гулко и шумно и выбросил первый задумчивый клуб пепла и дыма из трубы. Пламя воспряло духом и поднялось вверх. В закутке, который считался за кухню, была электрическая плитка, но, само собой, электричество если и было, то снег оборвал провода: пощёлкав выключателем, Берт не добился никакого эффекта ни от лампы на потолке, ни от небольшого светильника на стене. Нисколько не расстроившись, он достал газовую горелку и подогрел себе банку консервов. А потом он сделал то, чего не делал уже давно. Достал из рюкзака трубку, набил и раскурил под навесом, глядя на неохотно карабкающуюся на гору луну, окутанную дымкой. Вдали коротко взвыл койот. Ему ответил второй. Некоторое время они переругивались. Потом смолкли. Роберт зашел в дом, расстелил у камина коврик со спальником и вытянулся, подложив под голову куртку. Мышцы приятно ныли. Ему было хорошо. Но вместо сна приходили к нему мысли, причём, как водится, толпой. Карин называла такие моменты вечеринкой памяти. В общем-то, она была права. И Берту было что вспомнить. Вот только он хотел бы забыть. Он снова вышел за дверь. Температура упала минимум на десяток градусов – пришлось вернуться и накинуть пуховик. Была набита и раскурена вторая трубка. Берт неторопливо пускал в твердеющий воздух колечки. Потом вдруг замер. Привыкшие к полумраку и росчерку теней на снегу глаза уловили движение у края прогалины. Вдоль кромки леса осторожно и тихо шла старая важенка. За ней робко следовали две оленухи помоложе и пара годовалых телят. Замыкал шествие красавец-олень. Все животные ступали след в след. В какой-то момент Роберту это показалось таким забавным, что он длинно и влажно причмокнул губами. Олени тут же остановились и уставились на него. Неяркий лунный свет рождал в их глазах мутноватые зеленые огоньки. – Бабах! – сказал мужчина, дурашливо улыбаясь и наставив на них палец, словно пистолет. Оленей словно ветром сдуло. Некоторое время в кустах еще слышен был шорох, потом все затихло. Берт ушел в дом, запер дверь на засов и уже без лишних мыслей уснул. _______________________________________ Примечания. лишь выбирался несколько раз в месяц на скалодром, чтобы поддержать форму, не более того* – для многих американцев, увлеченных горным и скальным спортом, на первом месте стоят именно скалолазание, ледолазание и альпинизм в тех местах, где он возможен, в то время как любимый Бертом горный туризм чаще встречается в России.