мы с тобой, я и ты

«утром этот город такой простой, ворочается в постели, без привычного грима. я сегодня почти святой, глянь на мой нимб из сигаретного дыма» (с) ес соя

Как жаль, как безмерно и отчаянно жаль, что так редко в жизни нам предоставляют выбор. Делай себе что говорят, что другие хотят, на что указывают – живи так, как жил бы кто-нибудь другой в твоем теле, на твоем месте. Чонгук соглашаться не хочет, но его чрезмерное помешательство на жизни «против правил» с самого начала начинает понемногу вести к тому, что он откровенно сдувается, сдается, идет по пизде, в конце концов. И дальше следовать по пути, ведущему к деградации, как-то совсем не хочется, особенно когда пристальный и строгий взгляд мамы прямо напротив не сулит ничего хорошего. Мысленно Чонгук раскаивается, но внешне только: – Я попробую снова. Мама говорит, что это его решение и его выбор, но в действительности выбор все еще никто не предоставлял – однако то, что он делает все это лишь по собственному желанию, действительно чистая правда. А дальше – снова ограничения. Еще один прогул занятий – выставлю из дома, еще раз найду сигареты в кармане куртки – будешь неделю под домашним арестом, ну и все в таком роде, коронные фразочки, совершенно безосновательные и глупые. А Чонгуку ведь только четырнадцать. На самом деле, только один парень из всей их шайки изредка дает ему выбирать – какой алкоголь они попробуют сегодня, будут ли курить косяки или простые сигареты, пойдут ли с ангельскими личиками просить милостыню на улицах и в метро или грабить, как делают чаще. Этого парня зовут Тэхен, ему шестнадцать, и у него волосы такого отвратного кирпичного цвета, как когда ярко-красный начинает смываться, превращаясь в жуткий терракотовый, а потом и вовсе в рыжий – зрелище не из приятных, особенно когда днем копна его непослушных волос сливается с каждой третьей стеной на всех улицах, по которым они вместе проходят. Улицы эти исхоженные вдоль и поперек, изученные заношенными кедами Чонгука, заношенными кедами Тэхена, их старым полароидным фотоаппаратом, взглядами, которые изредка пересекаются, как две проезжих части, стоит только всем остальным отвернуться. Тэхену не нравится, когда Чонгук курит, а еще больше – когда в один из вечеров он приходит с опозданием и с огромным синяком под глазом. – Отец? – с жалостью во взгляде спрашивает Тэхен, двигаясь чуть в сторону на своей расстеленной прямо на асфальте джинсовке и указывая Чонгуку на освободившееся место. – Угу, – Чонгук садится рядом и забирает у него из руки бутылку пива, отпивая почти половину залпом. Жажда мучит жуткая. – Я говорил, не нужно тебе с этими связываться, – Тэхен недовольно цокает языком, бросая взгляд на вертящуюся в нескольких шагах от них компанию смеющихся парней, которые вовсю дымят и что-то яро обсуждают. Они словно в своем мире, а Чонгук и Тэхен – в своем. – Они же из тех, кто планирует умереть к двадцати шести, и это особенно жутко, учитывая, что некоторым уже исполнилось двадцать пять. А еще они много пьют и наркоманы. Чонгук в ответ только фыркает. – Как будто ты не такой. – К двадцати – буду, – Тэхен пожимает плечами и хрипло смеется своим прокуренным и неестественно взрослым голосом. Чонгук не видит в его словах ничего смешного, но улыбается тоже, опуская взгляд на поблескивающее от слюны горлышко стеклянной бутылки. Делает еще глоток. – Я-то свалю от них скоро, на самом деле, и некому будет следить, чтобы тебя не затянуло. А я этого больше всего боюсь. По проезжей части проносится одинокая машина, вывеска на кафе на противоположной стороне улицы постоянно мигает, как и один из фонарей на обочине. Чонгук отворачивается, чтобы не резало глаза, и смотрит на собственные колени. Тэхен дышит тяжело и нервно, как загнанный зверь, когда забирает у него бутылку и несколькими глотками опустошает. – На тебя пока что самые большие надежды.

.

Чонгук никогда бы не мог подумать, что в шестнадцать он станет хотя бы приблизительным подобием Ким Тэхена, но в действительности все оказывается куда сложнее – его голос кажется ему самому еще более хриплым, кожа на его пальцах рыхлая и немного пожелтевшая от сигарет, в горле постоянно саднит и пересыхает, а алкоголь уже практически заменил воду. В общем-то, без права выбора человек действительно начинает идти по пизде. Чонгук вспоминает слова Тэхена о том, что тот возлагает на него самые большие надежды, и хрипло, гортанно смеется, закуривая очередную сигарету и опираясь на кирпичную стену переулка. Смеяться хочется до истерики, но Чонгук боится сорваться на неконтролируемые рыдания, так что он просто поджимает губы и смотрит куда-то в сторону, за горизонт, где уже сгущаются сумерки, а вместе с ними – грозовые тучи. Если верить словам Хосока, то Тэхен сейчас в одной из реабилитационных клиник, если словам Намджуна – то где-то под шестью футами земли. На самом деле, Чонгук знает немного о том, как отсюда исчезают – придумывают хорошую легенду, блистательную, к которой даже если очень захочешь – не придерешься. Эту легенду передают из уст в уста, таким образом человек, который был или не был, запомненный или забытый, тоже становится легендой – и никто не знает, жив ли он или мертв, является ли его история правдой или выдумкой. Чонгук волен скорее поверить в то, что Тэхен мертв, нежели в то, что он захотел исправиться. Тэхен ушел, не попрощавшись, не оставив ни весточки, ни малейшего следа, намека на то, что такой человек вообще существовал. И так проще, возможно, – лишить Чонгука единственного, в чем он видел надежду на то, что мир вокруг действительно исправляется и что Ким Тэхен является примером человека, который «из грязи в князи», потрясающе справляется с самим собой, своим характером, привычками, способен начать заново прямо сейчас, а не с утра понедельника или нового месяца, что он, когда хочет, отвратительный бунтарь, а может становиться добродушной тихоней. Из осуждаемого в правильное, из искривленного в идеально прямое и четкое. Удивительные качества. Когда Чонгуку без одной недели восемнадцать, все начинает рушиться по принципу домино. Сначала Намджуна ловят с невъебенным количеством кокса на руках, потом Хосок уезжает из города, чтобы следующим не попасться, потом Джин попадает в реабилитационку, и вовсе не из-за алкоголя или наркотиков, а из-за того, что, узнав про Намджуна, решил с собой что-нибудь сделать. Все построенное рушится на его глазах, и Чонгук с горькой иронией вспоминает слова Тэхена, который когда-то был практически их предводителем и говорил что никогда, придурков, не бросит, что они вместе через любое дерьмо пройдут. И где же он сейчас, когда от «придурков» осталось только слово и еще любимая куртка Намджуна, которую как-то при удачной возможности стащил Чонгук и так и не смог вернуть. Где он сейчас? Чонгуку восемнадцать, и он решается взяться за ум. Помириться с мамой по-прежнему не выходит, отец и вовсе игнорирует даже любые намеки на его присутствие, но Чонгук научился игнорировать тоже. Теперь он возвращается домой строго сразу после школы и садится за учебники, вместо того чтобы пропадать между темных переулков и искать, с кем бы покурить травки, а то одному как-то совсем не вкатывает. Конечно, под его кроватью все еще спрятана бутылка коньяка, которую он опустошает по стакану за вечер, и еще там где-то рядом – две пачки тэхеновых сигарет, ментоловых и приторно-черничных. Он любил отдавать Чонгуку вместе с пачкой, когда сигарета оставалась последняя, и говорить, чтобы тот выбросил – Чонгук никогда не выбрасывал. Правда, сейчас осталось только две, которые получилось сберечь – и те помятые, найденные в мусорном ведре после того, как отец в ярости совершил успешный набег на комнату Чонгука, захватив и выбросив почти все вещи, которые для него не вписывались в рамки понятия нормальности. Опять же таки, выбора Чонгуку никто не предоставлял. Родители молчат об этом, но им нравится, что Чонгук шлет к черту все то, чем жил и дышал раньше, во имя того, что, быть может, случится в завтрашнем дне. Почти все родители такие – сначала дают свободу, а потом понимают, что проще было бы запереть в клетке. Чонгук себя взаперти никогда не ощущал; никогда – до этого момента. Его подушка пахнет мятой, идеально выглаженная рубашка – кондиционером для белья; и Чонгук правда не понимает, с чего вдруг такая честь со стороны матери, но если он все же чем-то это заслужил, то пусть. На выпускную церемонию Чонгук приходит в одиночестве и только для того, чтобы забрать диплом и как можно быстрее скрыться, стараясь игнорировать назойливые взгляды одноклассников, которые видели-то его раз в неделю, если повезет. Оценки, как и ожидалось, отвратительные, деньги на колледж взять неоткуда, проще спиться и загнуться в подворотне, но даже на это финансирования не хватает. Платить, чтобы умереть – до чего же забавно. Вот и она, первая ступенька лестницы, ведущей к взрослой жизни, вот и оно, подножие горы, взобраться на которую вроде бы ничего не стоит, а вроде бы – лучше и не пытаться. Чонгук искусывает свои губы до трещин и ран, так, что больно становится даже обхватывать фильтр тонкой сигареты с приторным ягодным дымом. Черника. Такие всегда курил Тэхен. Возвращаться домой не хочется. Хочется продолжать стирать подошвы кед об высушенный теплым весенним солнцем асфальт, хочется выкурить пачку до конца и выбросить, ничего не оставив на завтра – не получается. Чонгук злится на самого себя, на свою беспомощность, на то, что на самом деле теперь, когда от друзей его осталось только слово, в одиночку он ни на что не способен. Вот такая глупая-глупая, пьяная, неудавшаяся молодость. Чонгук теперь повсюду замечает Тэхена – вот, например, у парня, ехавшего с ним в утреннем автобусе, были точно такие же кеды, а у другого, стоящего возле придорожного кафе ближе к полудню, такой же противный рыжий цвет волос. Чонгук ловит себя на мысли, что сходит с ума, когда бездумно наматывает круги вокруг дома, исходя дороги, выученные наизусть. Он мог бы прямо сейчас послать все к черту, напихать в карманы накопленные за различные подработки деньги, закинуть в рюкзак вещи и просто сорваться, подавшись далеко-далеко, куда-то загород или в провинцию, залечь на дно, переезжать из мотеля в мотель, пьянеть от своего одиночества, и… …и это явно не то, что делают люди, когда понимают, что взрослеют. Руки у мамы, когда она, плача, обнимает Чонгука прямо с порога, мягкие, но безумно холодные. Чонгук даже вздрагивает, когда мама всхлипывает ему в плечо, а чуть позже затаскивает за кухонный стол и строго смотрит своими покрасневшими глазами – так, как она умеет. Говорит, что отец злится, почти готов выставить его за двери, не дав ни копейки, и единственное, что может сделать Чонгук, чтобы его образумить, – поступить в универ, начать учиться, наконец заняться собой. Чонгук на это предложение многозначительно вздыхает, прячет взгляд в пепельнице, которой давно никто не пользуется, и думает о том, в действительности ли серые и сонные аудитории и длинные, забитые студентами коридоры – то место, где он хочет провести свое ближайшее будущее. Ответ очевиден. Нет. Но родители пытаются дать ему шанс, и Чонгук, возможно, совершенно по-скотски откинул бы его в сторону, если бы не горькие и явно искренние слезы матери, которая так долго на него злилась, а сейчас, кажется, просто сломалась. Оказывается, из тюрьмы можно писать письма. Одно такое приходит от Намджуна, и Чонгук узнает об этом только благодаря тому, что мама отдает его в качестве поощрения – оказывается, прятала чуть больше недели, но не открывала. Удивительно. В письме же размашистым почерком написаны вещи, о которых Чонгук не имеет не малейшего понятия – что-то о запасах героина, их Намджун не успел перепрятать, и если вдруг копы найдут, у всех оставшихся могут быть проблемы. Под оставшимися Намджун явно подразумевает нескольких ребят, отбитых молчаливых наркош, разбросанных по улицам, чьих имен Чонгук так и не узнал, и его самого. Намджун просит перевезти товар в безопасное место, из точки в точку, куда-нибудь, где его не найдут, но ни в коем случае не уничтожать – там запасов на целое состояние. Чонгук вздыхает, устало проводя по волосам и вчитываясь в записанный мелким почерком адрес в самом низу листа и постскриптум – «возможно, мелкий, тебя будут ждать». Так и обрывается. Чонгук не знает, кто может его ждать в полуразваленном мотеле на самом краю города, когда приезжает туда в те же выходные, снова игнорируя слезы закрывшейся в спальне матери, снова посылая к черту прошлое, снова идя на поводу у чего-то, что сильнее его. Чонгук не знает, кто может ждать его в номере с прибитой, судя по виду, намертво, цифрой 412, но делает три коротких стука в дверь и прислушивается к приглушенному шуму по ту сторону. За горизонтом розовеет закат, вокруг веет теплый апрельский ветер, сквозь трещины в асфальте прорастает трава и маленькие весенние цветы, по которым уже завтра проедутся колеса чьего-нибудь внедорожника. Место здесь – просторное, ветреное, тихое, живое, но при этом удивительно безжизненное. Чонгук слышит только свое неспокойное дыхание, когда грязная, словно картонная дверь открывается и в предвечерних сумерках отчетливо виднеются очертания острых скул и блестящих пытливых глаз. В мотельном номере – мрак и темнота. С помощью тусклого закатного света из окна Чонгук еще улавливает очертания большой кровати и нескольких полуразваленных стульев, а также маленького письменного стола в самом углу, на котором стоит пустой стеклянный стакан. На мгновение ему становится страшно, но страх улетучивается, когда он улавливает деталь, которой до этого не придал значения – из маленького, работающего явно на батарейках, радио на прикроватной тумбочке играет тихая, размеренная классика, которую он никогда не переносил, но сейчас считает поразительно уместной. – А я еще и не верил, когда хен сказал, что пришлет кого-то надежного, – хмыкает парень за его спиной, и Чонгук понимает, действительно понимает, кому принадлежит этот прокуренный голос. – Задание простое: перевезти товар из пункта А в пункт Б. Смотри, во что ввязываешься – если поймают, огребать будем оба. Но, в отличие от тебя, меня есть кому вытаскивать. Тэхен многозначительно хмыкает, но Чонгук даже не пытается прислушиваться к его словам – так и стоит, замерев, смотрит на закат в маленькое окно сквозь почти оборванные жалюзи и понимает, что ему снова четырнадцать. Только волосы у Тэхена теперь почти угольно-черные, еще он выше Чонгука на полголовы, но голос его… голос его все тот же – хриплый, но сладкий, когда Чонгук проглатывает произнесенные им слова, они застревают на полпути к осознанию, от них першит в горле, закладывает уши, сильно кружится голова. – Ах, да… – Тэхен спохватывается, наверняка делая шаг вперед, потому что теперь Чонгук чувствует его дыхание где-то на своем затылке. – Здесь свет выбило еще вчера, до утра придется так переждать. Определенно не та проблема, которая сейчас могла бы беспокоить Чонгука больше всего. – Это ведь ничего?