мы с тобой, я и ты

«так что, словно виноградную гроздь сорви с моих губ эти слова, моё напутствие. я видел пару людей, умирающих от любви я видел миллионы, гниющих в её отсутствии» (с) ес соя

От Тэхена Чонгук узнает, что все это время он поддерживал связь с Намджуном, Джином и даже Хосоком, который теперь приторговывает где-то в провинции, что на самом деле он попытался залечь на дно, попробовал учиться (понял, что это не его), найти работу, но все ограничивалось только однодневными подработками, как и у Чонгука. Все это Тэхен рассказывает, сидя на полу и опершись спиной на кровать, и в темноте, где взглядом зацепиться не за что, его голос, кажется, проникает, впитывается в сознание намертво. Чонгук нервно вздыхает, подвигаясь ближе к изголовью кровати и даже сквозь ткань футболки чувствуя холод поцарапанного дерева. От присутствия Тэхена в одном тесном мотельном номере с ним как-то совсем не по себе, хочется выйти на парковку, залезть на заднее сидение чьего-нибудь внедорожника, накуриться там до потери памяти и уснуть, напоследок высунувшись из окна и пожелав спокойной ночи звездному небу. Чонгук озвучивает эту мысль вслух, и Тэхен лишь пожимает плечами, поднимаясь на ноги и с невесомым дуновением ветра исчезая за картонной дверью номера. От усталости ноги Чонгука словно вяжутся в узлы, он спотыкается на каждой из четырех ступенек, когда следует за Тэхеном, который, с важным видом сцепив руки в замок за спиной, шагает в сторону парковки, где всего одна машина. В марках Чонгук особо не разбирается, как и в том, можно ли дать какое-либо название этому странному нечто темно-синего цвета, которое больше похоже на беседку на колесах, нежели на автомобиль. Но Чонгук все равно со счастливой улыбкой залазит на заднее сидение, каким-то образом протягивает вперед свои ноги, практически не сгибая колени, и запрокидывает голову назад, немного приоткрывая окно. Наверняка звонит мама, но звук в телефоне Чонгука выключен, и Чонгук не собирается проверять. Тэхен плюхается на переднее сидение и тут же закуривает – Чонгук может поклясться, что у него начинает кружиться голова от сладкого запаха черники, который он тут же уловил, стоило ему зайти в мотельный номер. Чонгук нервно, судорожно вздыхает, по-прежнему не поднимая головы и не смотря на затылок Тэхена, где рыжий закрашен темно-каштановым; он не смотрит, чтобы не сорваться и не выдать какой-то неуместной херни, вроде «дашь закурить?». – Ты где такое чудо нашел? – вместо этого спрашивает Чонгук, проводя дрожащими явно не от холода пальцами по светлой кожаной обивке сидения. – Угнал, – спокойно и абсолютно серьезно отвечает Тэхен, делая затяжку и смотря на него в зеркало заднего вида. – Серьезно? – Чонгук неуверенно поднимает голову. – Нет, взял в кредит, – пожимает плечами Тэхен, смахивая пепел на асфальт за окном. – Может, лучше расскажешь, где ты был все это время, что делал. – Учился, – спокойно отвечает Чонгук, забираясь на сидение с ногами и садясь по-турецки. Даже ночной ветер из окна не меняет того, что ему внезапно становится очень жарко. – Школу вот окончил неделю назад. – Пойдешь в универ? – уточняет Тэхен. – Родители говорят, что да. – С каких пор ты делаешь то, что говорят родители? Тэхен усмехается, выбрасывая окурок, а Чонгук не отвечает – отворачивается, смотря в окно, за которым почти ничего не видно, и через пару секунд тихо просит Тэхена выключить свет. Салон погружается в темноту, Чонгук опускает оконное стекло ниже и полной грудью вдыхает ночной воздух. – Помнишь, я сказал, что возлагаю на тебя большие надежды? – нарушает воцарившуюся тишину Тэхен, разворачиваясь вполоборота и смотря на Чонгука. – Я не это имел в виду. – А еще ты сказал, что к двадцати сопьешься и начнешь планировать смерть, – парирует Чонгук, старательно отводя взгляд. – Я хочу учиться, значит, я буду учиться. – Ты не хочешь учиться, – тут же опровергает его слова Тэхен, и Чонгук начинает откровенно раздражаться, потому что отвратнее всего слышать правду о себе от человека, который уже почти успел стать снова чужим. – Иначе не соглашался бы на предложение Намджуна ехать черт знает куда, черт знает к кому, черт знает зачем… – Я знаю… – обрывает его Чонгук и резко затыкается, а затем добавляет: – Тебя. Больше они эту тему не поднимают. В сумрачной темноте пропахшего черникой автомобильного салона Чонгук с каждой секундой только сильнее осознает, что успел соскучиться – по одному пиву на двоих, по жизненным урокам Тэхена, который любил умничать и часто затыкал его разными уместными фразочками, а злиться Чонгук не смел; Чонгук успел соскучиться по тому времени, когда у него еще был выбор. Тэхен не диктует правила, он позволяет Чонгуку выбирать: поехать им на рассвете или ближе к вечеру. Чонгук выбирает вечер и ничего больше не спрашивает, хотя ему безумно интересно, к примеру, где товар сейчас и куда они его повезут, чтобы никто следом не увязался и не нашел. Чонгук, вообще-то, никогда не занимался ничем таким, вот этим жалким подобием контрабанды; но только сейчас, на заднем сидении тэхеновой машины он понимает, что именно сегодня надел любимую кожанку Намджуна, в кармане которой несколько чеков за выпивку и пустая помятая пачка из-под сигарет. Все эти незначительные детали заставляют Чонгука думать, что, может быть, это и есть его призвание – жить как раньше, ни о чем не заботиться, ни на кого не полагаться, кроме узкого круга доверенных людей… а не вот это вот все. Пальцы Тэхена на лодыжках Чонгука ощущаются как холодная вода, когда проваливаешься под лед на пруду или делаешь первый шаг в бушующую реку. Чонгук вздрагивает, чувствует слабую несмелость попросить сигарету или убрать руку, но он точно не знает, чего из этого ему хочется больше. Наверное, курить. Тэхен смотрит на него со своей ироничной усмешкой, которая очень шла ему в его шестнадцать, а сейчас, в двадцать, делает похожим на ребенка. Он протягивает Чонгуку пачку, где сигарета остается последняя. – Выбросишь потом.

.

Чонгук так бы и уснул в машине, если бы Тэхен не потрепал его по плечу и не предложил вернуться в мотель, где, пускай и темно, но зато теплее, чем здесь. В номере по-прежнему играет классика, которая успела показаться Чонгуку назойливой, а сам он устало валится на кровать и чувствует, как Тэхен забирается к нему, обхватывая колени руками и устало откидывая голову назад. Чонгук вспоминает рассказы Тэхена о его семье. Обычно все проходит по стандартному сюжету, где отец бросает мать с ребенком, но у Тэхена случилось наоборот – так вышло, что его мама и знать его не хотела, наверняка много раз жалела о его рождении, а при разводе даже не настаивала на том, чтобы сын остался с ней. И поначалу Тэхену с отцом жилось действительно хорошо, пока тот не сорвался и не начал пить, спуская все деньги на алкоголь и сигареты и считая, что сын в свои неполные тринадцать может спокойно жить самостоятельно. Вот Тэхен и попытался – Намджун подобрал его на улице, как брошенного щенка, посчитал ребенком из неблагополучной семьи – и, в принципе, так оно и было, с отличием лишь в том, что свою семью Тэхен мог спасти, но не хотел. Если Чонгук найдет смелость спросить у Тэхена, где его отец сейчас, вряд ли он сможет ответить. Почти так же сильно Чонгук уверен и в том, что Тэхен за прошлым не гонится, ни о чем не жалеет, считает свою жизнь рациональной, правильной. Он рано повзрослел, как и Чонгук, – и может, это к лучшему. А тэхенову надежду на него Чонгук всегда истолковывал как веру в то, что он сможет прожить совершенно иную жизнь, стать кем-то, кем Тэхен не сумел, сделать что-то, что у него не получилось. Но вот они вместе, на одной из финальных глав, последних страниц, потерянные, но по-прежнему живые – и может быть, даже верят в то, что делают, что собираются сделать. Волосы Тэхена пахнут мятой. Это незначительная деталь, но, к слову, они никогда так не пахли. Чонгук почему-то забывается, не думает о том, чтобы отвернуться и уткнуться взглядом в картонную дверь с хлипким замком, о том, что, может быть, стоит выспаться, о том, почему Тэхен сейчас дышит ему в затылок как загнанный зверь, как будто это его здесь по неосторожности приютили. – Я знаю, о чем ты думаешь, – своим привычно хриплым голосом шепчет Тэхен, и Чонгук невольно находит в этом моменте что-то поэтичное. – Что я только на словах всесильный, могу за себя постоять и защитить вас всех. А защищать теперь некого, к тому же я трус, ни копейки не стою, при первом удобном случае могу сбежать куда подальше, как я и сделал тогда. Вот об этом ты думаешь. – Почему это – некого? – Что? Вот так и проваливаются. Чонгук запомнил Тэхена шестнадцатилетним, бессонным, улыбчивым и безбожно пьяным. Сейчас от шестнадцати осталась только цифра, ну и несколько особенно ярких воспоминаний в придачу. Чонгук не был бы собой, если бы не продолжал мучить ими свое сознание изо дня в день, думать, где там Тэхен, жив ли он, что делает – это ведь единственный человек, который действительно о нем заботился. Чонгук не может знать, но думает, что у Тэхена по-прежнему остался их старенький полароидный фотоаппарат, с помощью которого они любили ловить воспоминания, даже самые пьяные и нечеткие; Чонгук не может знать, но думает, что Тэхен по-прежнему не пьет ничего, кроме светлого пива, и не курит ничего, кроме травы и сладких сигарет. Чонгук не может знать, но думает, что Тэхен по-прежнему хочет вернуться в свои шестнадцать. – В любом случае здесь, с тобой, мне недолго осталось.

.

Наутро от Тэхена в мотельном номере остается только едва уловимый запах мяты и неаккуратно брошенная на стул помятая футболка. Чонгук потягивается и случайно ударяется затылком об изголовье кровати, тихо шипит, рассматривает свои поцарапанные коленки, бросает быстрый взгляд на стоящее на прикроватной тумбочке радио, затем на дверь из картона и только потом осознает. Неужели Тэхен его здесь бросил? Чонгук не верит, не хочет так рано отпускать едва заново приобретенное. Он нащупывает в кармане джинсов мобильник, видит, что заряда почти не осталось, собирается набрать номер, но, так уж выходит, вспоминает, что, кроме имени, никаких контактов Тэхена он не знает и никогда не знал. Потому что во времена, когда они еще были вместе и не расставались, им не нужно было звонить друг другу, чтобы договариваться, кто куда и во сколько придет или не придет – блаженное постоянство, от него сейчас ни следа не осталось. Тэхен возвращается к обеду с пакетом из Макдональдса в руке и громко захлопывает картонную дверь. Чонгук смотрит на него зло, загнанно, сидя на подоконнике и вертя в руках пустую консервную банку, заделавшуюся пепельницей. Тэхен смотрит на него тоже и молчит, смотрит и молчит – бросает пакет с едой на кровать, садится рядом, устало проводит рукой по волосам и снова смотрит и молчит. – Хотел сбежать от тебя, но как-то меня обратно вернуло, – Чонгук смотрит на него с неприкрытым скептицизмом и фыркает; еще бы сказал – «оно само». Чонгук отчетливо помнит еще такие мелкие детали, как, например, то, что у Тэхена острые ключицы, постоянно холодные пальцы и маленькая родинка на затылке; он помнит, что Тэхен больше любит спать днем, а по ночам гулять, помнит, что губы у него всегда искусанные почти до крови, но какие-то до неправильного красивые, когда между ними зажата тонкая сигарета. Все эти детали почему-то врываются в память тогда, когда Чонгук принимает душ и чистит зубы, когда забирается с ногами на кровать и медленно жует свой гамбургер, грустно поджимая губы, когда батарейка телефона садится и он выключается. Электричества в этой дыре по-прежнему нет. Тэхен не ест, продолжает молчать и сверлить взглядом пол, вертя в руках тонкий плетеный браслет, снятый с левого запястья. Чонгук задумчиво наблюдает за ним, затем откладывает надкушенный гамбургер обратно в пакет с едой и подвигается ближе, роняя голову Тэхену на плечо. – Не сбежишь теперь? – Не сбегу.

.

И то, как они вместе бросались прочь от своего поломанного мира, Чонгук тоже запомнит. – Не думал о том, почему Намджун выбрал для этого дела именно нас с тобой? – Тэхен загружает черные пакеты с товаром в багажник своей недокареты, дымит, как паровоз, и немного нервно пожимает плечами. – То есть меня и тебя. – Потому что мы последние, кто у него остался? – предполагает Чонгук, набрасывая кожанку на плечи и окидывая взглядом оставшийся за его спиной мотель. – Шутишь? – фыркает Тэхен, бросая окурок на землю и затаптывая его носком ботинка. – У него люди повсюду. Чонгук на это не отвечает, не предполагает и предполагать не пытается, почему Тэхен спрашивает об этом именно так, именно сейчас – он только молча залазит на заднее сидение, утыкается взглядом в окно и через пару минут уже провожает исчезающий за ним мотель. – Далековато ехать, – оповещает Тэхен, не сводя внимательного взгляда с дороги, а Чонгук смотрит на родинки на его затылке в те моменты, когда он немного наклоняется вперед или в сторону. – В Тэгу. Чонгук спохватывается, как водой облитый. – К-куда? – переспрашивает он, садясь ровно и кладя одну руку на пустующее переднее сидение. – В Тэгу, – невозмутимо отвечает Тэхен, когда они выезжают на широкую трассу. – Там один знакомый все перекупит. Сделаем несколько остановок по дороге, поедим, поспим по очереди, – он прокашливается. – В целом дорога не займет больше четырех часов. Деваться некуда, так что Чонгук начинает молчаливо считать мелькающие за окном дома, магазины, кафе, которых становится все больше, чем ближе они подъезжают к очередному провинциальному городку. В какой-то момент он проваливается в сон, а когда просыпается, то небо брезжит и переливается золотисто-розовыми оттенками заката, а Тэхен останавливается возле какой-то маленькой кофейни на обочине и выходит из машины, громко захлопывая дверцу. Чонгук успевает только выпрямиться, зевнуть и потереть глаза, как Тэхен уже появляется с двумя стаканами кофе, протягивая один ему и отпуская ворчливый комментарий о том, что он лучше бы выпил пива. Чонгук безмолвно соглашается, но карамельный латте оказывается неожиданно вкусным, и это явно не тот напиток, который обычно пьют на практически безлюдном шоссе, соединяющим две провинции. К слову, зачем здесь вообще кофейня? – Если бы ты видел все то, что видел я, – вдруг нарушает тишину Тэхен, вздыхая и как-то нервно смотря прямо перед собой. – Ты бы уже Намджуна знать не хотел. Чонгук мог бы отпустить комментарий касательно неуместности данного высказывания, однако он давно знает, что все в их падшей компании были не самыми хорошими людьми и никому из них действительно не стоило бы доверять так открыто, как это делал Чонгук, – разве что Тэхену, который внешне сейчас более сознательный и взрослый, но на самом деле еще ребенок, когда снова гладит его лодыжки пальцами и случайно проливает на сидение кофе, тихо шипя и матерясь. Так проходит первая остановка. Во время второй Чонгук уничтожает половину пачки смородиновой жвачки, заедает одним мятным леденцом, и, скорее всего, это от излишней нервозности, потому что примерно двадцать минут назад Тэхен перебрался к нему на заднее сидение и спокойно уснул на его плече. Чонгук помнит, что во время этой остановки его очередь спать, так что будить Тэхена не смеет. Во время третьей они останавливаются возле реки, названия которой Чонгук не знает – видит только мигающий вечерними огнями мост где-то вдали и звезды, которыми усыпано небо. Тэхен потягивается и выглядит совсем как ребенок со своими взлохмаченными волосами и немного надутыми губами. Чонгук ловит себя на мысли, что хотел бы узнать, имеют ли его губы приторный привкус черники. На этой остановке никто не хочет спать. Сигареты заканчиваются, Тэхен выкуривает последнюю, когда выходит из машины и опирается спиной на капот, задумчиво и устало смотря на реку, которую в ночи почти не видно. Чонгук выходит следом за ним, накинув кожанку на плечи и удивляясь тому, как Тэхену может быть не холодно в одной его футболке – сейчас все же только апрель, даже еще не начало мая. – Я часто думал, – Тэхен выдыхает дым в ночной весенний воздух, когда Чонгук останавливается рядом с ним и их предплечья соприкасаются. – Если бы я не выбрал тот путь, по которому иду сейчас, кем бы я был? Он отводит руку с наполовину истлевшей сигаретой в сторону и смотрит на Чонгука выжидающе, как будто тот может дать ответ на его вопрос. Затем Тэхен выдыхает черничный дым прямо ему в лицо, и Чонгук на мгновение забывается, цепляясь взглядом за его бледные – наверняка от холода – губы. – Ты бы… жалел, – тихо отвечает Чонгук, но его утверждение звучит скорее как вопрос. Тэхен тихо и хрипло смеется. – Жалел бы, что тебя не встретил? – Да, – без раздумий отвечает Чонгук и тут же мысленно бьет себя по голове, потому что Тэхен начинает смеяться громче. Чонгук давно не напивался до беспамятства, однако он думает, что это чем-то напоминает то, что он чувствует сейчас. В последний раз, когда он влил в себя почти всю бутылку коньяка, закусывая только дольками лимона и прокуренным летним воздухом, Тэхен был рядом, абсолютно трезвый, сидел на своей расстеленной на асфальте куртке и едва заметно улыбался, когда Чонгук лежал у него на плече или пытался укусить за ухо – один раз получилось. Чонгук думает о том, что хотел бы повторить этот последний раз сейчас. Когда они снова залазят в машину, Тэхен выключает свет и включает обогреватель, садясь рядом с Чонгуком и едва заметно дрожа. Чонгук собирается отдать ему свою куртку, но не делает этого, когда Тэхен одним жестом его останавливает. – Хочешь поиграть в вопросы? – тихо спрашивает он, и Чонгук видит, что он устал, но засыпать явно не собирается. – Только да или нет. – Да. Не играется. То есть поначалу все хорошо, и Чонгук смеется с глупого выражения лица Тэхена, когда среди всего двух ответов он не может найти единственный правильный, успевает грустить, когда на что-то хорошее и жизнеутверждающее Тэхен отвечает холодным «нет», и счастливо улыбаться, слыша «да» на вопросы, связанные с ним самим, с ними двумя. Это такие «да», которые можно растолковывать по-разному, но неизменно хорошо. – Когда-нибудь хотел меня поцеловать? – Чонгук слышит этот вопрос как через тяжелую толщу воды, когда, засмотревшись на пейзаж за окном и забив голову раздражающей электронщиной по радио, оборачивается и сталкивается с напряженным взглядом Тэхена. – Что? – Вопросом на вопрос не отвечать, это против правил, – хмурится Тэхен, складывая руки на груди, как обиженный ребенок. – Или ты хочешь, чтобы я тебя исключил и играл с самим собой? – Но… – обрывает его Чонгук, растерянно разглядывая его лицо. – Просто скажи, да или нет. – …я не услышал вопрос. – Да или нет? Чонгук цепляется пальцами за кожаную обивку сидения, думая о том, что сейчас одно из двух – пускай это и не соревнование, но почему-то ему кажется, что он может проиграть. Ответ приходит в голову сам собой – а как иначе, когда выбора особо нет, а Тэхен такой взвинченный и настойчивый, внезапно очень нервный и вообще какой-то не Тэхен. – Да. Чонгук понимает, что ответ к нему в голову пришел наверняка не самый правильный, когда Тэхен подается вперед и практически впечатывает его затылком в закрытое окно машины, касаясь его губ своими, и с каждой секундой все более настойчиво цепляясь пальцами за рукава кожанки и зачем-то стягивая их вниз. Чонгук не знает, должен ли оттолкнуть Тэхена или поддаться, потому что не понимает, нравится ему или нет, в действительности ли его ответ неправильный или это просто то, чего он всегда подсознательно хотел. Чонгук только знает, что губы Тэхена действительно на вкус как черника. Во время четвертой остановки, где-то в районе провинции Тэгу Чонгук и Тэхен не разговаривают. За окном брезжит рассвет и мелькают редкие автомобили, и Чонгук понимает, что их дорога заняла явно едва ли не в два раза больше времени, чем изначально планировалось. В этот момент он впервые четко и абсолютно здраво осознает, что делает не то, чего бы ему хотелось, когда Тэхен устало откидывает голову на сидение и по-прежнему цепляется за руль немного вспотевшими пальцами. Чонгук понимает, что не хочет никуда ехать, хочет вернуться домой, тысячу раз извиниться перед мамой, сжечь к чертям письмо Намджуна, начать учиться, в конце концов, и больше никогда-никогда-никогда не вспоминать даже о том, что существует такой человек – Ким, мать его, Тэхен. А лучше все это, только не забывать. – Давай вернемся домой? – несмело предлагает Чонгук, цепляясь пальцами за сидение. – Ты тоже об этом подумал?

.

На обратной дороге нет остановок, и занимает она не больше двух часов перед тем, как они снова оказываются на парковке мотеля, Тэхен снова оборачивается и смотрит на Чонгука в упор, протягивая руку, чтобы коснуться его лодыжек, но тут же одергивая ее; Чонгук притягивает его к себе, чтобы поцеловать – просто так, из благодарности и безмерного, необъяснимого чего-то, но Тэхен растолковывает это совсем иначе. Значит, это «что-то» он тоже чувствует. – Намджун нас убьет, – нервно вздыхает Тэхен, когда спустя всего минуту уже сидит на заднем сидении, кладет голову на чонгуково плечо и невесомо касается его кожи губами. – Просто, блять, убьет. – Он ничего не сделает, – слабо отрицает Чонгук, поглаживая Тэхена по голове и чувствуя, как его поцелуи на плечах и ключице становятся ощутимее. По радио играет акустика Sweater Weather от полюбившихся Чонгуку еще год назад The Neighbourhood, когда он забирается руками под тэхенову футболку и рвано вздыхает, чувствуя, как Тэхен стягивает куртку с его плеч. Совершенно неправильно, против всех принципов и напоминаний самому себе, но Чонгуку внезапно очень нравится целовать Тэхена – это, в принципе, почти то же самое, что и пить с ним пиво из одной стеклянной бутылки или ловить губами дым его сигарет. Чонгуку все-таки удается укусить Тэхена за ухо, но сейчас это больше не приобретает оттенки ребячества и детской беззаботности – особенно когда за этим следуют поцелуи на щеке и шее, а Тэхен тянется дрожащими пальцами к пряжке его ремня, а затем и вовсе перекидывает одну ногу через чонгуковы колени и садится сверху. Чонгук не знает, где была та тонкая грань между Тэхеном старшим братом и Тэхеном, который целует его своими черничными губами на заднем сидении машины и обхватывает своими вечно холодными пальцами его запястья – невинный жест, но Чонгука почему-то кроет. Как итог: запасы героина в багажнике, пустая пачка из-под сигарет мнется в заднем кармане чонгуковых джинсов, когда Тэхен безуспешно пытается их стянуть, ударяясь макушкой и локтями обо все, что видит. Как итог: Чонгук глупо смеется и прячет лицо в вороте тэхеновой футболки и искренне не понимает, почему она все еще на нем; как итог: спустя примерно двадцать минут бедра у Тэхена липкие, а сам он не верит или не хочет верить, когда Чонгук говорит, что ни с кем до него не был и быть не собирался. Как итог: весь существующий героин холодной водой смывается в раковину мотельного номера, и Чонгук видит, что Тэхен почти готов заплакать, провожая это действо нервным взглядом; как итог: коленки у Тэхена острые и холодные, когда Чонгук упирается в них ладонями и целует его, не обращая внимания на то, как угрожающе скрипит деревянный стол под Тэхеном. Как итог: Чонгук по-прежнему помнит, что в двадцать Тэхен собирался планировать смерть.

.

Он ведь никогда не был таким, как все остальные, никогда не хотел смерти и вообще ничего подобного – пил, да, курил безбожно и не только сигареты, но всегда знал, где и когда остановиться, а главное, зачем. Чонгук не думает, что Тэхен похож на Намджуна или на Хосока или на того парня, который будет ждать их двоих в Тэгу, но так и не дождется. Чонгук думает, что Тэхен чем-то похож на него самого – потерянного и загнанного – и что, с одной стороны, им двоим совсем не по пути, но на самом деле они уже идут нога в ногу, соприкасаясь дрожащими пальцами неуверенно и робко, как подростки. А Чонгук почти подросток, особенно рядом с Тэхеном. – Все еще возлагаешь на меня большие надежды? – с усмешкой спрашивает Чонгук, скрещивая ноги на кровати и думая о том, что им двоим лучше бы убраться отсюда к рассвету. – Думаю, они уже оправдались, – глаза Тэхена прячутся под его спутанной челкой, но Чонгук точно знает, что в них прослеживается улыбка. – У тебя все еще есть либо я, либо все то, чем ты собирался жить до меня. Самое прекрасное и ужасное во всем этом – то, что Тэхен и сейчас позволяет ему сделать выбор. – Кажется, я знаю, почему, – Чонгук задумчиво покусывает губу, цепляясь взглядом за тэхенову шею, усыпанную его собственными следами. – Что почему? – Почему Намджун выбрал нас с тобой, – Чонгук нервно вздыхает, кладя руки под голову. – Меня и тебя. Тэхен смотрит на него выжидающе, но, кажется, и сам прекрасно знает ответ на этот вопрос. – Потому что никто не сделал бы того, что сделали мы. Тэхен отводит взгляд к потолку и тихо смеется, покусывая свой указательный палец, а затем снова смотря на Чонгука. Один раз в порыве пьяной радости он спросил, знает ли Чонгук, насколько он на самом деле замечательный. Тогда Чонгук не знал. Но сейчас помимо этого он знает еще и то, что из «я» и «все то, чем ты собирался жить до меня» – ответ понятный, четкий, окончательный, неопровержимый и до смешного правильный. – Все же я был прав, – шепот Тэхена заглушает классика из старенького радио, но Чонгук все равно отчетливо слышит каждое слово – возможно, потому, что хочет слышать. – Мои надежды оправдались.