Пролог. Инициация
18 марта 2017 г., 21:25
522 год от разлома континента. Республика.
«В стародавние времена, когда континент был един, люди жили в мире, согласии и благоденствии. И правил ими Верховный Бог, имя ему было Амодей — величественный старец, чья воля и власть были безграничны, чья сила и могущество питали солнце и луну, земли и воды, огонь и молнии. Он был повелителем всего сущего в нашей вселенной, и ему подчинялась любая стихия, материя и энергия. И был он добр к людям. Покровительствовал им и оберегал, а взамен люди восхваляли его в песнях и сказах, приносили щедрые дары и жертвы в его храмы и любили своего доброго Бога, как не любили детей и матерей своих.
Но глаза старого Амодея уже много тысячелетий смотрели с усталостью на этот мир, а сам он желал вечного покоя и отречения от всего сущего.
И был у него сын, красивый и молодой Бог Крейн. Хотел Амодей передать ему свою силу, дабы тот занял его место и вместо него назывался Верховным Богом правил всем миром. И Крейн обещал стать еще более величественным, чем отец.
Но однажды пожелал он спуститься к людям и увидеть, чем они живут. Не отказал ему в просьбе отец, но попросил лишь быть осторожным и не открывать свое истинное лицо, ибо прознай люди, с кем имеют дело, захотели бы узнать суть его могущества и пленили бы его, пока он находится в человеческом обличье.
И спустился Крейн на землю, и пошел бродить по ней, встречая ее обитателей, расспрашивая об их жизнях и быте, слушая их песни и сказы, вкушая земную пищу и вино.
Как-то раз уснул Крейн на берегу озера под раскидистым деревом и проснулся от плеска воды и женских голосов. Увидал он купающихся в голубом водоеме девиц, рубашки их висели на прибрежных кустах, а сами они резвились и играли, звонко перекликаясь и брызгая друг на друга искристыми каплями. И, решив подшутить, украл Крейн одну рубашку, а сам схоронился за деревом. Нарезвившись, девицы вышли, накинули на себя свои одежки и убежали, и лишь одна осталась, ища глазами свой наряд и оглядываясь в недоумении.
Вышел тогда Крейн из своего убежища, разглядывая нагую девушку и любуясь мягкими линиями ее тела, светлыми льняными волосами и синими глазами. И возжелал он ее. И обратился он к ней ласково, поманил словами добрыми да посулами богатыми, и пришла девица к нему. И взял он ее. И не было для Крейна ничего слаще этого мига — ни вина, ни нектары земные не могли заменить ему медовые женские уста, ни музыка людская не была приятнее для его уха, чем голос той девы, ни меха да ткани роскошные не доставляли ему столько наслаждения, как ощущение ее нежной кожи под руками.
И приходил потом Крейн к возлюбленной еще сто ночей, и понесла она дитя от него. И родилась девочка, которую нарекли Лорейной, прекрасная, как утренний рассвет. Но Крейн был опечален: ему суждено было покинуть своего ребенка и любимую. Всем сердцем он желал иного, но все же подчинился и вернулся к своему отцу.
В чертогах Верховного Бога Крейн готовился принять его власть и лишь изредка являлся на землю, чтобы полюбоваться Лорейной. Но на тринадцатом году ее жизни призвал его Амодей и в гневе обрушился на него.
Прознал отец о земном ребенке и укорил он сына, ведь девочка взяла одну из божественных сил и стала повелительницей видений, снов и звуков на земле. Как Божественный Страж Изерлик, Верховный Бард самого Амодея. И возгневался старец и проклял сына, и пригрозил уничтожить людей всех до одного. И тогда Крейн взмолился отцу и попросил забрать его силу, дабы мог он еще столько же править, сколько правил, и смог он взрастить нового сына за этот срок, только пусть не истребляет род человеческий.
Внял Амодей тем мольбам и забрал силу своего сына, а вместе с ней и жизнь. И стал опять молод и бодр, и вернулись к нему собственные сила и желание жить, словно душа его сына вселилась в него. Да только невдомек было Амодею, что сотворил в последний миг своей жизни Крейн сильное заклятье. И каждый человек на земле теперь имел частичку его внутри себя и стал подобен одному из Божественных Стражей самого Амодея, и жить мог бессмертно двести лет.
И еще разделил тогда Крейн материк на три части. На двух из них поселил людей, а на третьем спрятал свою дочь с ее слугами и сделал ее невидимой для отца своего и его Божественных Стражей. И жила Лорейна на материке, что был таким же, как старый мир до разделения, благодатным и плодородным, и был он назван Землей Крейна.
Разгневался тогда Верховный Бог, но поделать уже ничего не мог, ибо сила умирающего сына была сильнее любого из его проклятий.
И был у Верховного Бога Амодея брат Десмонд, властитель мира мертвых и звался он Низшим Богом, потому как обитал в подземном царстве. Понял тогда Десмонд, что из-за человеческого бессмертия станет он слаб и потеряет силу свою. И замыслил он тогда найти Лорейну и с ее помощью уничтожить Верховного, ибо хоть и была она полубогом, но сила любви умершего Крейна к ней была такова, что возьми ее Десмонд себе, тут же стал бы он сильнее своего брата и смог бы свергнуть его.
И стал он уговаривать людей найти ему дочь Крейна, ибо, как и сам Верховный, не видел он ее. И стали люди искать Лорейну, взамен возможности вернуться к старой жизни, ибо пообещал им Десмонд: кто первый найдет ее, тот и вернет свой материк к былому благоденствию, а других он заберет в свое царство как в уплату за неполученные жизни.
И прознал Амодей про замысел своего брата и поставил у того материка врата, дабы не могли люди пройти туда. Но и тут Десмонд обошел его и смог убедить людей сражаться меж собой, дабы смог он открыть божественные врата на одну сороковницу, в течение которой люди могли забирать с благодатного материка все, что захотят, но взамен должны они найти Лорейну, пока врата открыты.
И тогда все, что смог сделать Верховный Бог Амодей, — забрать у людей способность плодиться и размножаться, дабы умалилось их число и не смогли они своими смертями питать ненавистного Десмонда. Теперь по достижении своего двухсотого года каждый человек умирал, и лишь дети, принесенные раз в год с Земли Крейна, пополняли родильные общины материка-победителя. И в наказание за то, что послушались они его брата, оставил он одному материку пищу и воду, а второму камни и металлы и не могли они торговать меж собой, ибо каждый ступивший на землю вражескую вмиг превращался в пепел».
— И с тех пор Верховный Бог Амодей и брат его, Низший Бог Десмонд, противостоят друг другу и наблюдают, как люди вечно сражаются в попытках обрести благоденствие хоть на одну сороковницу и вернуть своим землям утерянную благодать, — закончил свой рассказ настоятель храма, обведя взглядом небольшую кучку притихших отроков обоего пола. Им всем было по тринадцать. Светлокожие, светловолосые и бледноглазые, они были похожи один на другого. Но скоро это должно было измениться.
— Дети, завтра вы пройдете инициацию и получите силу одного из шестерых покровителей Республики. Наденьте чистую одежду, и пополудни мы ждем вас здесь без опоздания. Это слишком важное событие в жизни, и вы не можете себе позволить пропустить его, — дополнил за настоятелем староста общины, высокий псионик по имени Архимед.
Похожие на кучку подопытных белых мышей дети встали со своих мест и направились к выходу, обсуждая, каким будет завтрашний день и кем они станут в новой жизни.
***
Эмбер шла, шаркая сандалиями по глинистой земле их общины. Солнце уже клонилось за горизонт, и скоро должна была наступить нежная ночь, которую она любила больше всего. Вслед за ней приходила освежающая прохлада, и ярко-голубая луна своим мягким светом успокаивала уставшее за день поселение. — Подруга, ты чего такая кислая? Тебя утомил рассказ настоятеля? Признаться, я тоже чуть не уснул от этой истории. В который раз нам ее рассказывать? В сотый? В тысячный? Нет, точно в тысячный — не меньше! Будто от этого знания мы все еще можем что-то изменить, — фыркнул догнавший ее Фрэнк. Он был ее лучшим другом, высокий крепкий паренек с сильными руками и редкой для людей их деревни выносливостью. Эмбер посмотрела в его блеклые глаза, такие же, как и у нее, и улыбнулась. Его появление всегда делало ее счастливой. Фрэнк был известным проказником и забиякой, но для Эмбер он всегда оставался защитником, и если бы они жили в стародавние времена, когда люди еще могли воспроизводить себе подобных, наверняка они бы были братом и сестрой. Они всегда очень хорошо чувствовали настроение друг друга и, несмотря на то, что в поселении Эмбер слыла необщительной и замкнутой, с Фрэнком ей всегда было легко, и темы для разговоров и шуток у них всегда находились. — Да я все размышляю, что же мне предопределит инициация, — сказала она, теребя белую косу. — Ты уже думала над тем, что тебе дарует черный камень? — Не особо, но вряд ли из меня получится хороший псионик или механик. Наверное, класс целителя мне бы больше подошел. Ты же знаешь, я не люблю причинять людям боль. Ты, наверное, станешь хорошим паладином, если Верховный не приготовил для тебя иного, — Эмбер оглядела рослую фигуру своего друга. Уже в тринадцать лет он был выше чуть ли не каждого мальчишки в их общине почти на полголовы. — А на что же другое я еще гожусь? Хотя… представь меня с лютней! То еще зрелище! Боевой бард, который вместо того, чтобы набивать темп, охаживает всех вокруг своей лютней направо и налево, — засмеялся Фрэнк. — Да уж, Верховный тот еще шутник. Помнишь Агнессу, которая тоже мечтала стать паладином, а вместо этого ее определили как механика, ох и лютовала она тогда! Кажется, она так и не научилась справляться с механизмами и металлом. Эмбер улыбнулась, вспоминая их воинственную подругу, которая покинула общину сразу после достижения семнадцати лет. Таков был закон. От момента инициации и до совершеннолетия отроки все еще находились под присмотром классовых наставников, которые обучали их азам знаний, а потом отпускали в большой мир искать свою судьбу. — Ну ладно, вон уже ваш барак, погнал я пока к ребятам, интересно послушать, что они себе там фантазируют. — Чмокнув ее в щеку, Фрэнк убежал. Эмбер еще немного постояла, подняв голову вверх и жадно ловя кожей лунный свет, который словно заряжал ее внутренними силами, и, тяжело вздохнув, направилась к унылому серому дому, построенному из глиняных кирпичей, который служил пристанищем для девушек их поселка.***
К полудню беловолосые и бледноглазые дети разрозненными стайками стекались к Главному Храму. Каждый принарядился, как умел, хотя практически на всех были серые невзрачные одежды из волокон сухой травы, растущей близ деревни, похожей на лен, но более грубой. Несмотря на всю непритязательность, эта одежда позволяла коже дышать и не была жаркой. Их поселение находилось далеко на юге и, помимо того, что тут была вечная жара и дули сухие ветра, несущие за собой столпы пыли, в округе не было почти ни одного дерева. Единственной скотиной, которая могла хоть как-то существовать в этих адски жарких краях, были верблюды и песчаные тушканчики, да змеи, которых отлавливали мальчишки и делали из их шкур ремни и перевязи. Повязку для волос из такой кожи Эмбер как-то подарил Фрэнк. В тот день он поймал редкую белую гадюку и принес ее алхимику, чтобы тот отнял у змеи яд. Эмбер была там в тот момент и внимательно наблюдала, как целитель Корней заставляет животное выдвинуть клыки и, ловко подставив под них прозрачную колбочку, выцеживает по капле ценную отраву. Тогда он еще сказал, что поделка из кожи белой гадюки принесет ее владельцу удачу. Фрэнк хитро улыбнулся и умчался восвояси уже с неопасной тварью, а Эмбер продолжила выслушивать рассказы Корнея об ингредиентах, компонентах, катализаторах и выжимках. Ей очень хотелось постичь алхимическую науку. Во взрослой жизни обладание одной из профессий поможет ей хоть немного держаться на плаву. Неизвестно еще, каким она станет мастером своего класса. Может, у нее ничего не получится с предначертанием, и она станет одной из тех заурядных республиканок вроде Агнессы, которые, не найдя себя в жизни, перебиваются чем Верховный на душу положит. Так, хоть, варя эликсиры и фильтруя эмульсии, она сможет заработать на существование. Закончив с рассказом о ядах и животных, их дающих, целитель поблагодарил Эмбер за внимание. Он, верно, надеялся, что во время инициации ей достанется тот класс, к которому у нее лежит душа, а в том, что это было именно врачевание — сомнений быть не могло. Вспоминая тот случай, Эмбер проверила, на месте ли повязка, и подумала, что белую кожу не видно на белых же волосах. А потом, вздохнув, вошла в прохладное помещение Храма. На алтаре стоял черный камень, а несколько бледных подростков уже расселись по интересам, обсуждая, кто же кем станет. В бок ее пихнула проходящая мимо девушка. Это была Истомия. В их окружении она считалась красавицей, хотя было не совсем понятно почему. Они все были одинаково бледными и блеклыми. Может быть, из-за того, что она почему-то была уверена, что станет псиоником и начнет силой мысли раскидывать своих врагов, варя их разум в муках и повелевая их действиями. Чем была подкреплена такая уверенность, Эмбер не понимала. Она нашла взглядом Фрэнка и направилась к нему. Он сидел рядом с еще одним своим другом — Норманом. Норман был чрезвычайно болтлив и сквернословил по поводу и без, но к ней тоже относился хорошо, никогда не обижал, а иногда даже обсыпал Истомию песком, если видел, что она опять достает Эмбер. Настоятель храма — стодвадцатилетний бард, чьи пронзительные черные глаза сверлили притихших детей — возвел руки к потолку и начал зачитывать положенную в таких случаях молитву. К нему присоединились нестройные голоса подростков, и, закончив на возвышенной похвале Верховному, он начал приглашать детей пройти к алтарю. В прошлом году Эмбер уже присутствовала на церемонии инициации старших товарищей по общине, поэтому имела представление как все проходит. Предназначение определял кусок темной скалы, по слухам, наделенный божественной силой самого Амодея. Но каким образом Верховный решает с помощью этого незамысловатого предмета, кому в их мире кем предстоит стать — было непонятно. Во всяком случае, настоятель никогда не рассказывал об этом. Черный камень представлял из себя рубленный прямоугольник из неизвестной горной породы с выдолбленными в нем двумя сквозными отверстиями для рук. Поговаривали, что такие камни были в каждом храме чуть ли не со времен сотворения нового мира, а это, почитай, уже как лет пятьсот. Каждый отрок должен был подойти к настоятелю, который делал ритуальным ножом небольшие разрезы на его запястьях. А когда капли крови выступали на коже, проходящему инициацию нужно было просунуть руки вниз и прислонить их разрезами к твердой горной плоти. После этого от камня начинало исходить слабое свечение. Настоятель говорил, что в этот момент проходящий инициацию ощущает довольно сильное жжение в ранах и вокруг них. А после того, как камень потухал, на руках появлялась цепочка узоров из белых рун, которые говорили о том, кто из Божественных Стражей теперь покровительствует отроку. Но это было не самое интересное, как казалось Эмбер. После того как инициация оканчивалась, бледная внешность наконец-то начинала приобретать краски. Каким-то непонятным образом белый цвет волос и тускло-серый цвет глаз менялись на тот, которым отличен был Божественный Страж-покровитель. Например, настоятель храма был предопределен Верховному Барду Изерлику, и у него тоже были темно-русые волосы и черные смоляные глаза, как у этого помощника Амодея. Первой к камню пошла Истомия. — Пф-ф, кто бы сомневался! Представь себе, если Верховный сделает ее паладином. Вот смеху-то будет! Наша красотка, небось, уже в своей пустой головешке придумывает, как начнет повелевать умами окружающих и силой мысли заставлять их выполнять любые свои желания, — хохотнул Фрэнк. — Она долбанутая, — подытожил Норман. Он никогда не отличался не изяществом выражений. — Я ей в уши верблюжьего дерьма напихаю. Истомия стояла перед настоятелем, высоко задрав нос, и даже бровью не повела, когда ритуальный нож полоснул ее по запястьям. Не поморщилась она и тогда, когда бледный свет камня захватил в плен ее руки. Она вытащила их и теперь внимательно вглядывалась в проступающие узоры, а волосы ее тем временем темнели и обретали цвет воронова крыла. Когда она подняла глаза, все увидели, как они полыхнули ярко-фиолетовым цветом. Истомия торжествующе обвела взглядом своих притихших товарищей. В этот момент ее подружки бурно захлопали и начали поздравлять с тем, что ее предначертание совпало с ее желанием. — Стерва, — сплюнул Норман. — Верблюжье дерьмо с меня в качестве подарка не отменяется. Ребята потянулись к камню один за одним. А когда к нему пошел и Фрэнк, Эмбер сжала кулаки за друга. Ей очень хотелось, чтобы он стал тем, кем видит себя в своей жизни. Увидев, как белобрысая макушка превращается в рыжую, а радостное лицо теперь украшают яркие синие глаза, Эмбер возликовала. Фрэнк теперь паладин, как он того хотел и заслужил! В том, что он станет великим воином, она почему-то не сомневалась. Нормана предназначение сделало целителем. Он с радостной миной подошел к Эмбер и Фрэнку и улыбался, когда они поздравляли его. — Я стану первым боевым лекарем, вот увидите! — засмеялся он, тряхнув теперь уже желтыми волосами и удовлетворенно, по-кошачьи, жмуря серые глаза. Все подростки получили свой класс, Эмбер была последней в очереди. — Удачи, — потрепал ее по плечу Фрэнк. В этот момент она подумала о головной повязке из кожи белой гадюки и понадеялась, что подарок друга поможет ей, и она станет врачевателем, как и всегда мечтала. Когда настоятель полоснул ее лезвием, Эмбер слегка поморщилась и, прижав запястья к мокрому от чужой крови камню, приготовилась ждать. Из черного куска скалы появилось свечение, руки охватил сильный жар, и скоро все закончилось. Она достала кисти из каменного плена и начала разглядывать проступающие руны. Вокруг понеслись шепотки, настоятель подозрительно уставился на нее, а она не могла поверить в то, что видит. Ее покровителем стала темная и холодная Тау, Божественный Страж теней и мрака, покровитель некромантов — именно такое предназначение выбрал для Эмбер Черный камень. Она беспомощно оглянулась и увидела сочувствующие взгляды вмиг притихших ровесников, наставников и старейшины, которые с недоверием и опаской разглядывали ее. Ей и самой было не по себе — и вовсе не из-за столь пристального внимания. К такому предназначению Эмбер была попросту не готова.
