Аркан

В центре большого открытого поля вырисовывается палаточный лагерь. Алые лоскуты его шатров напоминают скорее засохшие пятна крови, нежели выкрашенную ткань, а исходящий от череды фонарей свет вместо теплого и гостеприимного лишь подчеркивает тени. Над входом нависает потрепанная литая вывеска; когда-то на ней можно было прочесть слово «Фантазия», но буквы настолько скололись и облетели, что стали трудноразличимы. С краю, прямо за главными воротами, виднеется шатер меньшего размера, полностью черный, а беспорядочно вырезанная надпись на его лиловой табличке гласит: «Предсказания и снадобья». На прогнившей сцене играет небольшой ансамбль — аккордеон, акустическая гитара и барабаны аккомпанируют красногубой женщине в запятнанном платье, которое однажды было белым. От стоящих позади них палаток с едой доносятся звуки шипящего мяса и взрывающегося попкорна, а игровые будки звенят хлопками и ударами. Пахнет фермой, жареной едой, металлом и дымом. Посреди всего этого к ночному небу возносится главный шатер. Его передние полы широко растянуты в знак приветствия, а грязь под сводом разбита на три круга, обрамленных невысокими красными бордюрами с позолотой на краях. По каждую сторону тянутся деревянные трибуны, непременно обещающие занозы и боль в спине. Без трех минут полуночи Чонгук сидит на центральной скамье и напряженно всматривается в самый большой круг из трех. На его колене лежит тяжелая рука дяди, и Чонгук представляет, как отрезает ее и запихивает в горло старику — с пальцами, все еще судорожно подергивающимися от шока. Его двоюродные сестры и их мать занимают места чуть ниже впереди. Ровно в двенадцать полы тента запахиваются. Они сделаны из ткани, однако впечатление это производит такое же, как если бы со скрипом затворились огромные деревянные двери церкви. Чонгук старается не дернуться, когда пальцы дяди чуть скользят по его бедру. — Добро пожаловать, леди и джентльмены, на магический вечер фокусов и представлений… Чей-то глубокий голос заполняет собой шатер, и Чонгук ощущает в груди нечто, что вовсе нельзя назвать отвращением или ненавистью. Когда луч света прорезает темноту и освещает высокого широкоплечего господина, стоящего в центре самого большого круга, это чувство немного усиливается. Человек облачен в безукоризненный фрак глубокого красного цвета с золотыми пуговицами; бабочка на его шее накрахмалена, а коричневые волосы под черной шляпой-цилиндром кажутся мягкими, как шелк. — Я могу пообещать, что этой ночью все и каждый из вас, — глаза мужчины встречаются с глазами Чонгука и останавливаются на них, пока Чонгук не чувствует неловкость и не отворачивается, — испытают вещи, которые никогда не испытывали ранее. Без дальнейших церемоний, прошу вас поприветствовать первых артистов… После этих слов весь шатер погружается в темноту. Через долю секунды свет заливает правый из кругов, являя публике застывшую фигуру высокого человека со сгорбленными плечами и головой, наклоненной под странным углом. Человек одет в мешковатый наряд, сшитый из лоскутов. Маска с изображением печального лица сидит поверх его собственного, и Чонгук замечает, что одну из глазниц закрывает ткань с рисунком глаза на ней. Вниз по гипсовым щекам стекают чернильные слезы. В руке человек держит поникший подсолнух, на который продолжает смотреть неуместно долгое время, и в зале начинает расти беспокойство — люди напряженно ерзают, дядя Чонгука сжимает его бедро. По толпе прокатывается вздох, когда из темноты выскакивает другая фигура, вырывает цветок и снова исчезает. Клоуну требуется время, чтобы обнаружить пропажу, прежде чем он поворачивает голову вслед за скрывшимся вором. Огни зажигаются, и перед зрителями предстает долговязый паренек в обтягивающем шутовском костюме, наполовину зеленом, наполовину ярко-золотом. Он стоит на вершине шеста, держа цветок в одной руке и подвесные качели в другой, и улыбается, глядя вниз на клоуна. Чонгук даже смеется пару раз, наблюдая за сумбурными попытками клоуна отобрать цветок у ускользающего акробата. Все заканчивается мило: сдавшись, клоун побежденно сваливается на землю, и акробат, качнувшись в его сторону, вытаскивает целый букет свежих подсолнухов. После этого на сцене появляются другие клоуны, затем выходит мотоциклист-каскадер. Чонгук наслаждается шоу, но его мысли, как и всегда, периодически уносятся вдаль. Когда дядя сообщил, что они собираются посетить ночной цирк, Чонгук представлял себе нечто диковинное. Основания полагать, что шоу будет намного отличаться от виденных им в других цирках, укрепились, стоило ему увидеть находящиеся снаружи цирковые аттракционы и декорации; однако в итоге зрелище оказывается более чем таким же. Чонгук не может дрыгать коленями из-за неотлучной ладони, поэтому принимается вертеть кольцо на указательном пальце. Платиновый обруч, подаренный ему несколько недель назад на восемнадцатилетие, кажется собачьим ошейником, стянутым вокруг горла. Тут его внимание переключается обратно на круглые сцены — опять пустые, но все еще освещенные. Голос хозяина цирка звучит вновь. — А теперь прошу аплодисментов для Чимина и его танцующих лошадей! В шатер рысью вбегает лошадь, покрытая накидкой цвета тусклого золотого шелка и облаченная в уздечку из золотых пряжек, соединенных аквамариновыми бархатными ремнями. Ни седла, ни вожжей. А на спине лошади восседает юноша, столь прекрасный, что Чонгук тут же сомневается в его человеческом происхождении. Его волосы отливают черным, кожа кажется мягкой, а губы… губы выглядят пухлыми и такими розовыми. Паренек был босым и одет лишь в простые коричневые трико и белую атласную рубаху. Чонгук думает, что выступление, скорее всего, замечательное, но всю его продолжительность тратит на то, чтобы запечатлеть образ Чимина в своей голове. Он пребывает в таком восторге, что не замечает хозяина цирка, следящего из-под покрова тени за рукой, которая никогда не покидает его колено.

◆ ◇ ◆

После того как шоу заканчивается, и толпа высыпает обратно в ночь, Чонгук говорит дяде, что ему нужно воспользоваться уборной. Они договариваются встретиться у выхода через десять минут: его двоюродные сестры захотели поесть сахарной ваты, а тетя отправилась за предсказанием своей судьбы. Десять минут — ровно столько есть у Чонгука, чтобы найти Чимина. Он даже не придумывает, что будет говорить, если они все-таки встретятся, но уверен, что должен хотя бы взглянуть. Всеми силами стараясь услышать голоса лошадей, он сворачивает в узкое пространство между двумя шатрами и направляется прочь от людей, огней и шума. Высокий человек во всем черном, с лицом, раскрашенным под мима, молча провожает Чонгука взглядом, пока он блуждает по месту, в которое вряд ли имеет доступ; однако мим ничего не говорит, и Чонгук продолжает идти вперед. Вскоре ему чудится отзвук конского ржания, и он, торопливо огибая угол, врезается прямиком в самого хозяина цирка. — Очень опасно бродить по темному и незнакомому месту в одиночку, — с мягкой улыбкой говорит мужчина. Чонгук извиняется: — Я всего лишь искал… Харизма этого господина чувствовалась еще со сцены, но вблизи он производит просто ошеломляющее впечатление. Красивый и яркий, словно осколок вулканического стекла. — Ммм? — Господин наклоняет голову, и его улыбка становится шире, будто кто-то потянул за уголки рта. — Буду рад помочь найти все, что тебе требуется. Чонгук оглядывается вокруг, как если бы оправдание должно само выйти из тени. — Может быть, ты хочешь небольшую экскурсию по закулисью? Внезапно Чонгук чувствует себя ребенком, принимающим конфету от незнакомца. — Нет, спасибо. Я ищу свою семью. Я просто потерялся. — Он начинает пятиться назад. — Ищешь своего дядю? — Стоит Чонгуку отодвинуться на сантиметр, как господин вновь сокращает расстояние между ними. — Мой… — Разумеется, я знаю, кто ты, юный мастер Чон. Твоя семья имеет большое влияние здесь, не так ли? Чонгук спотыкается об якорный канат, однако не успевает рухнуть на землю — хозяин цирка подхватывает его одной рукой и, взяв за запястье, будто в танце ставит его на ноги. От этого прикосновения Чонгука накрывает волной умиротворения и облегчения. — Ты когда-нибудь думал о цирковой жизни, маленький принц? — Господин продолжает ласково обхватывать его руку. — Нет, у меня никогда не получится выступить вот так, перед всеми этими людьми. Я не знаю, что смог бы делать. — Уверен, что это неправда. Ты полон обаяния, маленький принц. — Чонгук краснеет. — Следуй за мной, я представлю тебя кое-каким интересным людям. Хозяин цирка отпускает его запястье, но вместо этого протягивает ладонь. С исчезновением чужого прикосновения ушедшее было чувство тревоги поселяется в груди Чонгука вновь. Он медлит. — Меня зовут Ким Сокджин. Чонгук принимает его руку и жмет ее. — Чон Чонгук. Но вы, похоже, это уже знаете. Сокджин кивает и улыбается. — Идем, Чонгук. И хозяин цирка, не выпуская его руки из своей, мягко тянет спутника сквозь проход между несколькими шатрами. Когда они выходят на более просторный участок, Чонгук снова видит его. Чимин стоит, обхватив руками голову красивой лошади, с которой выступал на шоу, и прижимается лбом к ее носу. — А, Чимин! — окликает его Сокджин. Лицо Чимина обращается к ним, и его глаза, скользнув по Сокджину, останавливаются на Чонгуке, не выражая при этом никаких эмоций. — Чимин, это Чонгук. Его очень заинтересовало наше шоу. — Чонгук думает, что со стороны Сокджина ужасно дерзко говорить про него вот так. — Как видишь, Чимин вырос на ферме. Он хотел работать с лошадьми, но в то же время желал увидеть, что лежит за пределами его родных угодий. Правда, дорогой? Чимин, не отводя взгляда от лица Чонгука, вместе с лошадью подходит ближе. Он наклоняет голову и наконец открывает рот, откуда вырывается чистейший голос: — Я хотел путешествовать. Чонгук ждет продолжения, но Чимин молчит. — Хотел? — подталкивает он. Тогда Чимин улыбается, однако в этом мелькает нечто искусственное. Чонгук задумывается, как должна выглядеть его настоящая улыбка, и не замечает вихрящийся в глазах Сокджина мрак. — Хочу, — исправляется Чимин. — Знаешь, есть в этом какое-то ощущение свободы, когда путешествуешь вот так, с цирком. — Сокджин вновь обращает внимание Чонгука на себя. — Представляю, как кто-то вроде тебя частенько задумывается о том, чтобы сбежать. Нет? Чонгук не замечает, как его рука машинально тянется к кольцу на пальце. Однако прежде чем он может ответить, откуда-то издали доносится череда людских криков. — Отвечай, дубина! Я сказал, что ищу своего племянника, ты его видел? Сокджин разворачивается и в мгновение ока исчезает среди шатров. Чонгук трясет головой от неожиданности и бросается за ним вслед. Вскоре перед ним предстает его раскрасневшийся дядя, внимающий словам Сокджина, словно напроказничавший ребенок: — …поэтому я буду сердечно благодарен, если вы перестанете разговаривать с ним в таком тоне. Мим, виденный Чонгуком ранее, маячит позади них и безучастно смотрит на Сокджина. — Ваш племянник здесь… — Сокджин делает жест рукой в сторону Чонгука. Дядя тотчас подскакивает к нему и обхватывает руками его лицо. — Мой мальчик! Ты в порядке? Никто тебя не обидел? Если хоть один из вас, уродов, тронул хотя бы волос на его голове… — Все нормально, дядя. — Чонгук отлепляет пальцы старика от своих щек. — Я сам виноват, я… я потерялся. Сокджин помогал мне найти дорогу к выходу. Чонгук оборачивается туда, где стоит хозяин цирка, твердо обхватывая плечи мима одной рукой. В его глазах сквозит холод, заставивший волоски на руках Чонгука подняться, несмотря на то, что этот взгляд адресован не самому Чонгуку, а его дяде. Последний сгребает запястье племянника и начинает тащить его к выходу, бормоча при этом что-то про убогих, мерзких отщепенцев; но, стоит им поравняться с Сокджином, как дядя затихает. Бросив последний взгляд на Чимина, Чонгук пытается игнорировать тихий голос в своем сознании, который шепчет о свободе, приключениях и красивых мягких губах.

◆ ◇ ◆

Сокджин дергает за табличку со словом «Закрыто», протянутую через вход в черный шатер, откидывает ткань и с решительной грацией ступает внутрь. Прорицатель сидит за круглым столом, держа у губ фляжку. Будучи худым, тот вовсе не обладает хрупким изяществом. Тусклый свет подчеркивает тени под его глазами, обрамленными углем, и взгляд кажется резким и проницательным под сливового цвета волосами. Три верхние пуговицы его кремовой блузы с бордовым цветочным узором расстегнуты, а виднеющиеся под ней ключицы и часть грудной клетки выглядят слишком острыми и бледными, чтобы назвать это здоровым. Среди множества татуировок и нескольких шрамов можно различить небольшой черный кинжал в области сердца и контур змеи, вьющейся по его правому плечу, с клыками, обнаженными прямо над ключицей. Прорицатель, опустив фляжку, наблюдает, как Сокджин, бесцеремонно вторгаясь в чужое личное пространство, устраивается на стуле рядом. — Что тебе нужно? — проговаривает он ровным и незаинтересованным голосом. — Долгий день, не правда ли? Хочешь немного массажа? Сокджин тянется вперед, но его рука оказывается отбитой в сторону. — Я же просил не трогать меня. Что тебе нужно? — Прорицатель снова отпивает из фляжки. Сокджин быстрым движением стирает каплю, задержавшуюся на губах собеседника, и отправляет ее себе в рот. — Мне нужно, чтобы ты разузнал о мальчике. — Сокджин начинает водить пальцами по узорам, вышитым на скатерти, и круг за кругом приближается к покоящемуся на столе хрустальному шару. — Думаю, можешь не заглядывать далеко наперед. Он скоро вернется, я уверен в этом. — Он накрывает магическую сферу ладонью. — Что я получу за это? — Выражение лица прорицателя остается безучастным, но перспектива вознаграждения заставляет его голос дрогнуть. — Что ты хочешь, мой дорогой? — Сокджин уже знает ответ, но желает услышать просьбу из уст другого. — Жеребца. Того, который был на прошлом выступлении с лошадьми. — Прорицатель произносит это, почти не разжимая зубов. — Не думал, что ты интересуешься лошадьми. В том выступлении участвовало несколько пони, про какого именно ты говоришь, ммм? Сокджин осматривает резкие черты собеседника, с восхищением подмечая их твердость и напряженность. Затем позволяет своим глазам опуститься ниже, вдоль тонкого неровного шрама на чужой шее, через грудь, туда, где четвертая пуговица удерживает его блузу, скрывающую под собой еще один шрам. — Черный. Тот… тот, которого хотел Чимин. Дай его ему. Сокджин ухмыляется и протягивает руку. Когда другой мужчина коротко отвечает на рукопожатие, Сокджин наклоняется к его уху: — Это сделка. Затем возвращается в прежнее положение и указывает на шар. Прорицатель берет его в руки и глубоко вздыхает. Его глаза заволакиваются такими же темными облаками, что крутятся и внутри хрустальной сферы. Дыхание учащается. — Ты сказал, мальчик? — Да, восемнадцать. Темные волосы, одет вроде бы неплохо. — Я вижу, как он разговаривает с тобой послезавтрашним утром. Он просит заключить контракт, он… — Тут облака в глазах прорицателя меняют цвет с глубокого серого на полный ненависти черный. На несколько мгновений он замолкает. Внезапно хрустальный шар с грохотом падает на стол и, потеряв опору, скатывается на землю. Через несколько секунд глаза прорицателя возвращают свой натуральный карий цвет, а их обладатель глумливо усмехается: — Не давай ему контракт. — Почему нет? Думаю, он мне понравился. — Он станет твоим концом, Сокджин. Позволить ему подписать контракт — все равно что подписать твое свидетельство о смерти. В глазах Сокджина появляется заинтригованный блеск. — Не рассказывай сказки, я знаю каждый трюк в книге. Ты не хочешь видеть его здесь, потому что он запал на нашего Чимина. Тебе плевать, если он уничтожит меня. Кроме того, мы оба знаем, что у меня нет причин бояться смерти. Сокджин поднимается на ноги и собирается уходить, но прорицатель хватает его за запястье. — Я дам тебе все, что ты захочешь. Я пойду на любую сделку. Сокджин решительно отводит чужую руку. — На этом свете нет ничего, что я не мог бы заполучить без твоей помощи, Мин Юнги. И с этими словами он испаряется из шатра, словно тень.

◆ ◇ ◆

Кажется, будто грудь, голова и легкие крошатся на части под тоннами давящей со всех сторон воды. Она заполняет его. Окружает его. Сжимает, словно в тисках. Юноша, танцевавший с лошадьми, горит под ним. Горит и корчится от боли. Его кричащий рот извергает пузырьки воздуха, которые взлетают вверх, к невидимой поверхности. Одна из обугленных рук юноши, все еще в огне, смыкается вокруг его лодыжки. Начинает затаскивать глубже. Туда, где темнее, тяжелее. Или юноша тянет его выше, к свету? Он не может сказать, в какой стороне находится свет. Он собирается разрушить сам себя, превратиться в ничто под уничтожающим весом. Поэтому он перестает сопротивляться.

◆ ◇ ◆

Чонгук просыпается на краю своей огромной кровати среди простыней, мокрых от пота. Он втягивает в легкие как можно больше воздуха, и только коснувшись ступнями холодного пола понимает, что находится на земле. Он подходит к двери ванной комнаты и дергает за цепь, чтобы включить лампу. Вспышка тьмы и чей-то оскал, промелькнувшие в зеркале, пугают его; но, когда он оборачивается, то обнаруживает, что совершенно один. Прогнав эту мысль из головы, Чонгук полностью выворачивает кран с холодной водой, споласкивает лицо и глубоко дышит. Вернувшись в кровать, он мечется и ворочается еще около часа, прежде чем окончательно сдаться. Он мог бы стать свободным. Он мог бы вернуться в этот цирк, запрыгнуть в фургон грузовика и уехать. И больше никогда не придется запирать дверь своей комнаты на ночь. Никогда не придется сидеть за столом вместе со скучными, алчными, жирными офисными работниками, слушая, как они обсуждают умножение прибыли и чистых активов. Больше не нужно будет нянчиться с крикливыми избалованными кузинами. Он поднимается на ноги и принимается копаться в шкафу в поисках маленькой дорожной сумки. Бросает туда несколько футболок и брюк, нижнее белье и носки, свитер, пальто и дополнительную пару обуви. Затем одевается и застывает, глядя на тяжелое кольцо, покоящееся на вершине комода. Оставив кольцо, Чонгук направляется к двери, ведущей прочь из его комнаты. Он медлит; из кабинета дяди, находящегося дальше по коридору, доносятся звуки чего-то — кажется, радио — и размеренный храп. Чонгук поворачивает дверной замок, ручку (очень медленно, чтобы избежать щелчка), и бесшумно крадется по коридору и вниз по лестнице. Старые дедушкины часы, висящие над входной дверью, показывают половину пятого утра. Чонгуку требуется всего несколько секунд, чтобы запрыгнуть в ботинки, накинуть куртку, шарф и забрать ключи от мопеда, подаренного ему на прошлое Рождество. Он едет туда, где небо постепенно светлеет, и оказывается на ярмарочной площади как раз в тот момент, когда из-за полей начинают пробиваться первые лучи солнца. Объехав все цирковые шатры и аттракционы, Чонгук останавливается в сотне шагов от жилых палаток. Рев его мопеда привлекает взгляды нескольких работников, уже проснувшихся и начавших готовиться к отъезду. Только когда мотор заглушен и мопед отставлен в сторону, Чонгук осознает, что не имеет ни малейшего понятия о том, каков его следующий шаг. На самом деле никто не обещал ему, что он сможет путешествовать вместе с цирком. Поддавшись панике, он даже не предположил, что может быть развернут обратно, обсмеянный за саму мысль о возможном присоединении к труппе. Еще несколько минут он стоит, глядя на палатки и раздумывая о том, чтобы запрыгнуть на мопед и уехать; однако среди шатров внезапно мелькает лошадь. Чонгук старается придать себе обыденный вид и медленно двигается вперед. Он прокладывает себе путь через шатры, пытаясь увидеть лошадь снова, как чья-то фигура преграждает ему дорогу. Черная водолазка и черные брюки позволяют ему определить, что впереди стоит мим с прошлой ночи; но сейчас грим с его лица исчез, и Чонгук подмечает какую-то дикость в его взгляде, которой не было там прежде. Мим высок и мускулист, и Чонгук ощущает, как внутри начинает ворочаться страх. Странный мужчина протягивает руки и хватает Чонгука за плечи. Он не произносит ни слова, даже не открывает рта; однако его глаза кричат. Чонгук старается вырваться, но чужие пальцы впиваются в его кожу сильнее, и мужчина встряхивает его, будто в попытке повернуть кругом и толкнуть обратно. К телу, окоченевшему от шока, медленно возвращается способность двигаться, и Чонгук, упираясь в плечи мима, отпихивает его назад. Мужчина трясет головой, а его глаза все еще полны крика — или мольбы? Внезапно мужчина останавливается. Его глаза вновь становятся мертвыми и безжизненными, а тело застывает. — Чон Чонгук? Что ты делаешь здесь в такой ранний час, милый мальчик? — раздается позади голос хозяина цирка. Чонгук оборачивается и видит Сокджина. Тот облачен в шелковые пижамные штаны и толстый халат, свободно повязанный вокруг торса и открывающий голую мускулистую грудь. Сокджин подходит к ним и накрывает плечо Чонгука рукой. — Я… Я хотел извиниться. За дядю. — Слова соскакивают с его губ прежде, чем до него доходит смысл сказанного. — Да, он… эм… за то, что он наговорил прошлой ночью, и как себя вел. Я хотел извиниться перед… перед вами обоими. Чонгук оглядывается на мима, который наблюдает за Сокджином с полным отсутствием выражения на лице. — Ты прошел весь путь сюда на рассвете, чтобы сказать это? — В глазах хозяина цирка мелькает понимающий огонек. — Прошлой ночью было последнее шоу, да? Вы все собираете вещи. — Чонгук не знает, как подобраться к тому вопросу, с которым пришел. — Да, мы будем выезжать через несколько часов. — Сокджин переводит взгляд на мима, стоящего за спиной Чонгука. — Дорогой, разве ты не должен собирать палатки? Обернувшись, Чонгук видит, как мим кивает и начинает шагать через лабиринт шатров. — А теперь, Чонгук, тебе нужно позавтракать перед долгой дорогой домой. Мысль о возвращении заставляет Чонгука нахмуриться. Он пытается вернуть своему лицу прежнее выражение, но это не уходит от внимательных глаз Сокджина. Тогда хозяин цирка с улыбкой кладет руку ему на спину и начинает вести их вниз по тропинке. — О? Ты не планировал ехать домой? — Я, эм… Той ночью вы сказали, что путешествовать с цирком… Вы сказали, что это дает ощущение свободы. — Чонгук с надеждой смотрит вверх. Улыбка Сокджина становится шире. — Да, это так. Ты мечтаешь стать свободным, Чонгук? — Я знаю, что вы не можете брать кого попало, но я сообразительный… Схватываю все на лету и умею стараться. Если вы просто дадите мне место для сна и немного еды, я обещаю, что не буду мешать. Они выходят на свободную от шатров площадку и останавливаются в нескольких шагах от старого деревянного фургона. Сокджин подводит к нему Чонгука и затем вытаскивает несколько ключей из кармана своего халата, чтобы отпереть большой висячий железный замок. — Мой офис, — приглашающе улыбается он. Чонгук преодолевает несколько ступенек и заходит внутрь. Фургон оказывается выкрашенным в белый цвет и декорирован узорами из светлого дерева. Окно, открывающее вид на поднимающееся солнце, заполняет небольшое пространство светом, а к стене под ним прислоняется маленький столик с двумя стульями. В углу виднеются несколько запертых ящичков. Каждый из них устраивается на своем стуле, и Сокджин опускает сплетенные пальцы на столик. — Почему мальчик с таким ярким и большим будущим, как у тебя, хочет сбежать и странствовать с цирком? Ты должен понимать, что с моей точки зрения это выглядит несколько странно. Независимо от того, как сильно я люблю свое дело, это на порядок отличается от удобной и безопасной должности директора успешной компании, — мягко и искренне поясняет Сокджин. — Я не хочу этого. Я… — Чонгук не может подобрать нужные слова, избегая быть слишком честным. — Похоже, ты из тех, кто никогда ни в чем не нуждался. — Я не чувствую удобства или безопасности. — Чонгук опускает глаза на свои руки, лежащие на коленях, и принимается ковырять кожу вокруг ногтей. — О чем ты? Он не может поднять голову. — Мой… Я имею в виду… если… — Расслабься, дорогой. Не нужно так нервничать. Наконец, Чонгук решается посмотреть вверх и чувствует себя спокойнее чуть ли не мгновенно. — Сама идея провести всю жизнь в комнатах для совещаний. Сидя за столом и просто пытаясь сделать деньги. Какая от этого польза? Какой смысл? И… — Чонгук прикусывает губу. — И? — И мне придется работать вместе с дядей. — А, действительно, он показался мне не очень приятным человеком. — Сокджин слегка поджимает губы. — Вы даже не представляете, — закатывает глаза Чонгук. — Оу? Взгляд Сокджина становится пристальнее, и Чонгук жалеет, что разговор вообще коснулся его дяди. Он молчит. — Чонгук? Что ты имеешь в виду? — Ничего. Он просто ужасен, вот и все. — Ужасен в чем? — Цепкие глаза Сокджина заставляют Чонгука заерзать. — Просто он… Я не знаю. Он… слишком властный? Сокджин явно не верит, что история заканчивается на этом, и продолжает терпеливо ждать. — В этом нет… ничего плохого, понимаете? Просто из-за него я чувствую себя немного не в своей тарелке, и все. Судя по всему, Сокджина устроило это объяснение, и он кивает. — Разве ты не избавишься от него, если займешь его место? Чонгук отрицательно качает головой. — У него слишком много акций, совет директоров должен будет проголосовать против него, и ни одному из них в голову не придет, что кто-то моего возраста вряд ли сможет управлять компанией в одиночку. Кроме того, до тех пор, пока дядя жив, никто другой не сможет отобрать у него власть. Пройдут годы, прежде чем я смогу свободно убрать его. Чонгук немного удивляется, как честен в своей жестокости. Он сомневается, подходит ли сюда слово «убрать» — сказанное прозвучало так, будто он говорил об избавлении от трупа. — Ах, и правда, это запутанная ситуация. Теперь я лучше понимаю, почему ты думаешь, что найдешь здесь решение своих проблем. Буду счастлив предложить тебе место, но должен предупредить, что подписание контракта влечет за собой определенные… — Неважно, что бы это ни было, мне все равно. Я подпишу все что угодно, если вы позволите мне уехать с вами. Более тысячи раз дядя говорил ему ничего не подписывать, не соглашаться ни на какую сделку, прежде чем он не прочтет и не осознает каждое слово в документе. Но Чонгук никогда не чувствовал себя так отчаянно и так близко к свободе. — Если ты уверен, — Сокджин вытягивает руку, и Чонгук принимает ее без колебаний, — тогда мы заключим сделку. После этого Сокджин подходит к шкафчику и открывает верхний ящик, чтобы вынуть оттуда перо и полный бумаги файл, затем вытаскивает из файла один лист и кладет его вместе с пером и чернилами перед Чонгуком. — Просто подпиши это, и мы подыщем тебе место. Чонгук хватает перо и бегло просматривает страницу. Обычный трудовой договор. Его рука слегка дрожит, но когда кончик пера касается бумаги, и первая капля чернил оставляет свой след, подпись выходит быстро и плавно. Он поднимает голову и ярко улыбается Сокджину. — Спасибо. Спасибо, я обещаю, что вы не разочаруетесь. — Я в этом уверен.

◆ ◇ ◆

Сокджин отправляет его помогать собираться к отъезду, и спустя несколько часов Чонгук уже взбирается на мопед, чтобы следовать за вереницей грузовиков по длинной и извилистой дороге. Пару раз они останавливаются на отдых, но большую часть дня и всю ночь продолжают двигаться вперед, и поэтому, когда грузовики наконец-то сворачивают с главного шоссе, пропускают редкий подлесок и выезжают на очередное открытое поле, Чонгуку хочется зарыдать от облегчения. Солнце должно подняться в течение часа, и ему кажется, будто после всех часов, проведенных на мопеде, нижняя часть его тела уже не подлежит восстановлению. Чонгук мнется, не зная, к чему приложить руку, однако Сокджин отыскивает его, не проходит и двух минут после остановки. — Чонгук, дорогой, почему бы тебе не помочь Чимину? Ему нужно быстро поставить шатер для лошадей, чтобы вывести их из грузовика, и ему не помешало бы больше рабочих рук. Сокджин проводит его туда, где Чимин и несколько других мужчин вытаскивают палаточные колышки и свертки ткани из фургона. — Ребята, это Чонгук, дайте ему работу. Ничего больше не добавив, Джин хлопает его по спине и удаляется. С минуту Чонгук стоит, неловко переминаясь с ноги на ногу, пока большинство работников вновь возвращаются к своим делам. Он оглядывается кругом в поисках хотя бы одной души, желающей проинструктировать его, но вместо этого натыкается на суровый взгляд мужчины с темными волосами и резкими чертами лица. Холодный ужас окатывает его от внезапной уверенности в том, что этот мужчина с радостью насадил бы его на палаточный шест, который держит сейчас в своих руках. Чья-то рука ложится на плечо Чонгука, и он подскакивает. — Ой, извини, я не хотел тебя напугать. — Нежный голос Чимина унимает весь страх, бушующий у него в груди. — Я только хотел сказать, что если ты хочешь помочь, то можешь вытащить из грузовика канаты, а потом пойдем, и я покажу тебе, как их привязывать. Чонгук видит нескольких мускулистых мужчин, вбивающих металлические балки в землю — вероятно, для того, чтобы соорудить своего рода загон. Вокруг внешнего края балок другие мужчины закрепляют палаточные колышки. Поблизости стоит большой деревянный ящик; он пуст, но по его форме и характерным крючкам Чонгук догадывается, что здесь Чимин хранит свои седла и вожжи. Чонгук выполняет то, что сказано, и, как только солнце позади них поднимается окончательно, пытается сконцентрироваться на работе. Он старается запомнить узелки и их расположение, все то, чему наставляет его Чимин; но единственное знание, которое ему удается вынести за сегодняшнее утро, заключается в том, что Чимин выглядит красивее всего в свете только что проснувшегося солнца. Когда шатер поднят, Чимин разом заводит под него всех своих лошадей. Он не позволяет никому другому притронуться к ним, однако просит Чонгука подержать для него входную полу. Мужчина, с которым Чонгук пересекся взглядом ранее, всего однажды проходит мимо них, и, хотя в этот раз он не пялится, даже не поворачивает головы в их сторону, от Чонгука не укрывается напряжение, пронизывающее его тело, и костлявые кисти, сжатые в кулаки с такой силой, будто костяшки готовы прорезать тонкую кожу чужих рук. После практически суток езды и работы по возведению лагеря, остающейся лучшей частью этого утра, единственное, чего хочется Чонгуку, — это отыскать удобный клочок травы и заснуть. Однако Чимин хватает его за руку и заявляет, что им нужно поесть. Среди беспорядочно расставленных палаток одна полна пара и запаха специй. Ткань защищает лишь три ее стороны, пока передняя остается открытой, и Чонгук предполагает, что благодаря этому из шатра будет легко выбраться в случае пожара или какого-нибудь другого ужасного события. У противоположной от входа стороны виднеются грили, полные искрящихся углей, а вокруг снует миниатюрная женщина в фартуке, переворачивая мясо и овощи, перемешивая содержимое кастрюль и наполняя миски. Остальную часть шатра занимают столики, за которыми то тут, то там сидят люди. — Еда Сумин не от мира сего. — Чимин начинает радостно сиять от мыслей о еде, и Чонгук чувствует, как его собственный рот наполняется слюной. Они берут тарелки, и Чимин помогает Чонгуку нагрузить их всем, что, по его мнению, было лучшим, «хотя на самом деле здесь все вкусно», а затем садятся друг против друга на конце одного из столиков. Чонгук продолжает есть до тех пор, пока не понимает, что скоро лопнет, после чего опирается на локти и принимается рассматривать все вокруг. Чимин ест очень медленно, деля пищу на маленькие кусочки. Чонгук замечает идущих вместе клоуна и акробата, которые в прошлый раз открывали шоу. Он узнает в этом человеке клоуна, потому что тот одет точно так же, и, хотя маска на его лице теперь другая, из ее глазницы все еще выглядывает клочок ткани с нарисованным на ней глазом. На боковом шве одной из штанин мешковатых брюк клоуна зияет большая дыра. Акробат, в свою очередь, в подтяжках и в кепке. Чонгук с любопытством следит, как они оба наполняют тарелки и снова выходят из шатра, что не укрывается от Чимина. — Того, который в маске, зовут Тэхен. Он никогда не ест со всеми, потому что для этого приходится снимать маску. — То есть он не может снять маску здесь? — Он… стесняется. — Чимин, кажется, слегка занервничал. — Стесняется? — Я никогда не видел его лица, но слышал, что он попал в какую-то аварию до того, как присоединился к нам. Его лицо было всмятку, и один глаз тоже задело — отсюда и разрисованная ткань на правой стороне. — А кто этот парень с ним? — Это Хосок. Он единственный, перед кем Тэхен снимает маску. — Почему он? Они были друзьями раньше? — Нет… нет, я не очень уверен, почему Тэхен так доверяет Хосоку. На самом деле Тэхен славный парень, мухи не обидит, клянусь. А Хосок… он вроде как настойчивый? Может быть, он просто заставил Тэхена довериться ему. Чонгук кивает и тут же чувствует чей-то взгляд на своем лице. Повернувшись, он снова видит того мужчину с фиолетовыми волосами и глазами, режущими, как скальпель. Чонгук втягивает голову и не замечает, как Чимин оборачивается на него тоже. Он вздыхает. — Не думай о нем, Чонгук. Это Юнги. Он выглядит злобно, но ты в безопасности. Чонгук поднимает голову, оценив выбор фразы: Чимин не сказал, что этот мужчина, Юнги, не опасен — только то, что Чонгук в безопасности. — Не понимаю, почему он так уставился. Я в первый раз его вижу. — Может быть, он увидел что-то про тебя в своем хрустальном шаре. — Что? — Он прорицатель… Я не из тех, кто верит в такие штуки, но Юнги отличается. Не просто жулик, который умеет читать людей. Он и вправду видит что-то, знает что-то. Если ты ему не понравился, возможно, мне и подавно не следует тебе доверять. — Сердце Чонгука ухает вниз, но Чимин хихикает: — Не волнуйся. Скорее всего, он просто бесится, что тебя приставили ко мне. Ревнует. — Ревнует? — Да… он, эм… мне кажется, я ему нравлюсь. Он не любит, когда кто-то проводит слишком много времени со мной. Чонгуку кажется, что Чимину крайне неприятен этот разговор, и поэтому тут же пользуется шансом сменить тему, завидев мима, входящего в шатер вслед за небольшой компанией артистов. Мим берет две тарелки и начинает снимать овощи с гриля. — Эй, Чимин, а кто этот мим? — Ммм? — Чимин выглядит так, будто его вырвали из раздумий. — О, это Намджун. Он был вместе с Сокджином и этим цирком почти с самого начала. — А что с ним… В смысле, он… он никогда не разговаривает, да? — Откуда ты знаешь? — Мой дядя рассказал, что задавал ему вопросы той ночью, когда мы впервые встретились, но мим… Намджун, он не ответил. — У него нет языка. Чонгук наблюдает за идущим вдоль решеток гриля Намджуном, но после этих слов резко поворачивает голову к Чимину, уставившись на него широко раскрытыми глазами. — Что? — Ему отрезали язык. Чонгук жалеет о проглоченной им еде. К горлу подступает тошнота. — Почему? Как? — Впрочем, он сомневается, что хочет знать ответ на какой-либо из этих вопросов. Чимин отводит глаза и говорит, что не знает; однако Чонгук уверен, что это ложь. Решив пока оставить этот вопрос, он выдерживает небольшую паузу и переводит тему. — Зачем ты ставишь палатку над загоном для своих лошадей? — А? О, ну… в основном для того, чтобы защитить их от волков. Так безопаснее, понимаешь? Но это хорошо для них еще и потому что я могу держать их в тепле зимой, а летом загораживать от палящего солнца. Чонгук обнаруживает, что Чимин способен говорить о лошадях часами. Остаток дня проходит как в тумане, разбавляемом его рассказами обо всем вокруг и об его обожаемых животных. Солнце садится прежде, чем Чонгук успевает познакомиться еще с кем-то. И он думает, что карма решила установить баланс, когда прорицатель со смертоносным взглядом становится следующим, кто обращается к ним. Он подходит и останавливается рядом с Чимином, не сводя холодных темных глаз с Чонгука. По какой-то причине Чонгуку кажется, будто его выставили голым и принялись глумиться, и бунтарский дух начинает закипать под его кожей — ему хочется, чтобы этот Юнги взял свою ревность и засунул ее себе в зад. — Сокджин хочет увидеть тебя. — Его голос оказывается еще более резким и холодным, чем его глаза. — Зачем? — Чонгук скрещивает руки на груди. Юнги наклоняет голову. — Что-то по поводу ночевки? Бегом. — Я не в курсе, где он. — Чонгук ощущает нечто вроде извращенного удовольствия, наблюдая, как свирепеет взгляд Юнги. — Большой темный шатер, стоит снаружи главного лагеря. Туда, — Юнги щелкает пальцами влево, прогоняя Чонгука, будто собаку. Повисает очень напряженная тишина. Чимин первым решается ее нарушить. — Чонгук, ты должен пойти и выслушать его. Чонгук не уверен в адекватности восприятия им реальности, но может поклясться, что слышит в голосе Чимина нотки, молящие не оставлять его рядом с прорицателем одного. — Сокджин не любит ждать, — заканчивает Юнги. Чонгук со вздохом кивает и уходит, а когда оборачивается, то видит, как отодвигается Чимин от напирающего на него Юнги.

◆ ◇ ◆

Следуя указаниям Юнги, Чонгук отыскивает нужный шатер немного в отдалении от основного лагеря. В ночи его ткань кажется черной, однако огни, светящие изнутри, позволяют разглядеть местами проявляющийся пурпурный оттенок. Этот шатер больше, чем остальные жилые шатры — примерно такой же, как и тот, под которым Чимин держит своих лошадей. До ушей Чонгука доносятся чьи-то приглушенные голоса и музыка. Он спрашивает разрешения войти и, не получив ответа, отводит полу шатра и ступает внутрь. Чонгук никогда раньше не относил себя к пугливым, но, стоило ему увидеть марионеток, развешенных по всему периметру того, что должно быть парадной комнатой шатра, его передергивает. Фарфоровые, полупрозрачные, словно выделанные из замерзшего стекла, деревянные и металлические — с потолка, будто мертвецы на эшафоте, свисает явно больше ста различных марионеток. Во все стороны глядят сотни крошечных нарисованных глазок. В отличие от земляных полов остальных шатров, все пространство этого покрывают ковры, на которых громоздятся превосходный диван, несколько стульев и пара столов. Вокруг витают запахи кардамона и чего-то приторного, а в дальнем углу виднеется граммофон — источник музыки, слышанной Чонгуком снаружи. Свечи и лампы рассеивают тени теплым светом. Переливающиеся шторы делят комнату на две части, и Чонгук различает силуэт хозяина цирка, стоящего по другую их сторону. Он медленно подходит и открывает рот, чтобы позвать его снова, но тут воздух вспарывает низкий громкий стон. Сердцебиение Чонгука и так участилось под взорами множества кукол, но этот стон заставляет его удвоиться. В голове проносится мысль о том, что следует уйти, ведь иначе он, несомненно, вторгнется в слишком личный момент; однако какая-то непреодолимая сила подносит его руку к шторе. Первым, что предстает перед глазами Чонгука, оказываются обнаженные широкие плечи хозяина цирка. Затем его глаза скользят вниз, вдоль его мускулистой спины и бедер, вдоль его голых ягодиц — и в этот момент желудок Чонгука начинает крутить. Перед хозяином цирка на коленях стоит мим, тот самый, о котором рассказывал Чимин. Намджун. Его рот широко раскрыт, и Сокджин, просунув туда два пальца, поигрывает с изуродованными остатками его языка. Он гладит и сжимает кусок плоти, лаская его, и стонет. Чонгука начинает тошнить; он не может видеть вторую руку Сокджина, но видит ее характерные поступательные движения. Хозяин цирка мастурбирует — на свои пальцы, держащие искалеченную плоть, на сломленного мужчину, упавшего на колени перед ним. Пустые глаза Намджуна останавливаются на Чонгуке, который прячется позади, цепляясь за ткань штор. Сокджин издает очередной стон и поворачивает голову, чтобы взглянуть на Чонгука через плечо своими черными, как смоль, глазами. Он улыбается, и у Чонгука голова идет кругом от того, насколько это маняще. — Я подойду к тебе через минуту, дорогой, — и Сокджин, переставая улыбаться, вновь переводит взгляд на Намджуна. Дрожащая рука Чонгука роняет штору, и он, пошатываясь, выбирается на улицу. Судорожно глотая холодный ночной воздух, он пытается закрыть глаза и стереть увиденное из головы, но картинки остаются выжженными на обратной стороне его век. Тогда он начинает всматриваться в звезды и деревья, в находящиеся неподалеку палатки — единственное, что можно сделать, чтобы забыть. Оглянувшись на шатер, Чонгук осознает, что пора уходить из этого места. Он совершил ошибку. Быстрой походкой он направляется прямиком к палатке Чимина, но, оказавшись рядом с ней, каким-то образом умудряется взять себя в руки. — Чонгук? Что-то не так? Что сказал Сокджин? — Чимин пытается скрыть беспокойство, вызванное мертвенно-бледным лицом Чонгука. Последний выдавливает улыбку: — Он был занят, я поговорю с ним позже. — Почему бы тебе на эту ночь не остаться здесь? А завтра мы разберемся, где будет твое спальное место. Чонгук старается вытеснить образы, засевшие в голове, яркой улыбкой Чимина, но все оказывается напрасно. Он помогает Чимину вытащить матрас и несколько запасных одеял, пахнущих затхлостью и плесенью, из грузовика. Они отправляются умываться и чистить зубы, после чего Чонгук дожидается, пока Чимин в последний раз проверит лошадей перед сном. Вернувшись в шатер, они вежливо желают друг другу спокойной ночи и натягивают на себя одеяла. Он слышит, как медленно выравнивается дыхание Чимина. Тихо зовет его по имени, чтобы удостовериться, что тот спит. Чонгук же не способен уснуть. Он не может закрыть глаза без того, чтобы не увидеть это снова. Но худшее из всего этого — напряжение, перекочевавшее из желудка гораздо ниже. Он старается внушить себе, что причиной этому служит Чимин, лежащий в нескольких сантиметрах рядом. Чонгук фокусируется на мысли об его мягких темных волосах, родинке на шее, подтянутых мышцах рук. Пытается заглушить голоса, шепчущие в самых темных местах его подсознания. Однако даже с широко раскрытыми глазами, даже прилагая все усилия, чтобы не думать об увиденном, он может почувствовать, как образы в его голове выползают на передний план. И все было бы не так плохо, не возбуждайся он сильнее с каждой новой вспышкой в памяти. Он ворочается снова и снова, пытаясь найти позу, в которой удастся это остановить. Он начинает воображать самые ужасные вещи, о которых только может подумать, чтобы вырвать все желание с корнем; но ничего не помогает. Мелькающие картинки, в которых на месте Сокджина стоит он сам. Кто-то на коленях перед ним. Кто-то беззащитный, уязвимый и покорный. Он пытается, всеми силами пытается прогнать мысли о длинных красивых пальцах и корне отрезанного языка. Он не может понять почему, но желание стучит внутри него без каких-либо на это причин. Убедившись, что Чимин все еще беспробудно спит, Чонгук переворачивается на спину, расстегивает штаны и запускает руку под ткань. Он делает это так быстро, как только может, прижимая пальцы так, как любит больше всего, и когда он закрывает глаза и кончает, то впивается зубами в предплечье, чтобы не издать ни единого звука. Аккуратно откинув одеяло, он использует свои штаны, чтобы вытереть весь беспорядок. Затем кидает их в сумку и, переодевшись в свежую пару, снова ныряет в постель. И тут из глаз брызжут слезы. Ему приходится уткнуться лицом в подушку, чтобы заглушить всхлипы. Если бы кто-то спросил, почему он плачет, он не смог бы найти ответа; но в темноте, под свист ветра сквозь тонкие стенки шатра и вой зовущих друг друга волков, ему становится дурно от мысли, что он променял свой серебряный ошейник на нечто гораздо хуже.