Аркан

Внутри. Они кишат внутри него. Под его кожей, под его мышцами, под его жиром. Пожирают его. Прогнил. Он прогнил, и они кишат внутри него, пожирая испорченную плоть. Он должен избавиться от них. Поэтому он вспарывает. Он вспарывает в своем предплечье борозды обкусанными ногтями. Погружает их в кожу и рвет. Кровь кажется мягкой и скользкой, как масло. Это неправильный цвет. Он не должен быть таким чернильным. Он прогнил. Он видит, как они ускользают прочь. Пытается схватить их и вытащить наружу, но они зарываются глубже. Он рвет, рвет и рвет. Кусками вырывает прогнившее мясо. Они по-прежнему зарываются глубже. Глубже. Он сдирает кожу с ребер и ломает их на части. Тянется внутрь. Гнилые, сочные, мерзкие штуки. Он выгребает их наружу, крича. Он разбирает себя. Он кричит, и целый мир содрогается вместе с ним. ◆ ◇ ◆

Где-то в середине июля, когда трава и грязь сливаются в один жаркий сухой мертвый цвет, Тэхен бродит вокруг, облаченный в неизменные длинные тяжелые темные одежды и маску. Дневные посетители привыкли сторониться клоунов, но Тэхена в особенности, ведь его нервные движения зачастую еще больше увеличивали ауру кошмара, и без того словно проступающую сквозь его поры. Тэхена избегали все, за исключением любознательных детей. В этот день Тэхен обнаруживает маленького мальчика, толстощекого и любопытного, который неуклюже топает вдоль главной тропы между игровыми будками и палатками с едой. Его родители стоят в нескольких метрах поодаль и спорят с другим мальчиком, постарше, требующим сахарную вату. Тэхен приседает на корточки и подманивает ребенка к себе. На кончике его носа виднеется пятно грязи, поэтому Тэхен протягивает руку и стирает его. Мальчик хихикает и корчит рожицу, сморщив носик и прикрыв глаза. Тэхен прячет в руках маску, и когда мальчик снова смотрит на него, то выглядит озадаченным. Тогда Тэхен высвобождает ладони и обхватывает ими лицо малыша. Он наклоняет голову, и ребенок смеется. Это его любимый звук, сладкий и нетронутый невзгодами мира. Тэхен снова смыкает руки, и благодаря большим рукавам с легкостью проворачивает фокус, который тренировал тысячи раз — меняет одну маску на другую достаточно быстро, чтобы кто-то смог догадаться, как он это делает. Рот и глаза ребенка округляются от удивления, после чего он с еще более сильным смехом начинает хлопать в ладоши. Тэхен меняет маски одну за другой, а смех становится все громче. Когда он снова надевает радостную маску, то останавливается и на минуту закрывает глаза, наслаждаясь звуками детского веселья. С закрытыми глазами у Тэхена нет шанса заметить пухлые маленькие пальчики, тянущиеся к его маске. У Тэхена нет времени, чтобы остановить крохотную руку, которая хватает маску и тащит ее вниз. Его глаза распахиваются, когда он ощущает толчок детской руки, но прежде чем он успевает остановить это, маска съезжает с его лица. Все тело охватывает паралич. Когда маска оказывается на достаточном отдалении, чтобы ребенок смог увидеть то, что находится под ней, забавная вещь происходит с его небольшими чертами. Сначала улыбка с его лица не исчезает. Наружу вырывается очередное хихиканье. Потом ребенок опускает глаза на маску в своей руке и вновь смотрит вверх, чтобы встретить застывший взгляд Тэхена. Тогда воздух разрезает первый вопль. Широкая детская улыбка сменяется гримасой, а поверх пухлых щек малыша собираются слезы. Мальчик начинает рыдать. Тэхен выхватывает маску из крохотного кулачка и грубо припечатывает ее к своему лицу, второй рукой натягивает капюшон и тут же валится на зад. Он пытается встать, когда родители мальчика поворачивают свои головы. — Что ты делаешь? Что ты делаешь с моим сыном? — Мать с криком бросается к ним. После барахтанья в грязи Тэхену наконец удается подняться, и он уносится прочь, сопровождаемый звуками детского плача, которые царапают его череп изнутри. Он бежит и бежит, пока не оставляет позади последний ряд шатров, и ныряет в лес, находящийся несколькими сотнями метров поодаль. Когда начинает казаться, что его легкие вот-вот взорвутся, он, обежав еще несколько толстых деревьев, падает на колени и кричит. Он кричит, пока не сдирает горло в кровь; он дрожит; он рыдает и зарывается в землю пальцами. Он позволяет себе завалиться на бок и скручивается в тугой клубок, словно в попытке разорвать себя надвое. Его покрытые грязью пальцы сгребают маску и отшвыривают прочь, заставив ее клацнуть о кору дерева. Тогда он поднимает руки и принимается скрести свое лицо ногтями. Пара мягких ладоней смыкаются вокруг его запястий и аккуратно тянут, пока он не останавливается. Тэхен отворачивает голову, чтобы спрятать ее, и прижимается к земле. Ласковый голос шепчет ему: — Шшшш, все нормально. Все в порядке. Ты в порядке. Нежные руки выпускают его запястья и скользят между грязью и обезображенной кожей. Они приподнимают Тэхена, пока тот энергично трясет головой. — Нет. Нет. Нет. Нет. — Он не знает, что говорит. — Отвратительный. Мерзкий. Гадкий. Не трогай меня. Не трогай меня. Нет. Тэхен пробует перекатиться в сторону, отпихнуть мягкие руки прочь, но они продолжают нежно держать его. — Пожалуйста, выслушай меня. Все в порядке. Ты в порядке. — Убирайся! Не трогай меня! — Тэхен вцепляется в теплые ладони и с силой отталкивает их. Он опять сворачивается в клубок и принимается мутузить кулаками по своей голове, будто способен выбить эхо детского крика из своего сознания. Чем сильнее его удары, тем громче становится плач, пока помимо ребенка не появляется еще кто-то. Пока он не начинает слышать их снова. В этот раз ласковые руки действуют тверже, удерживая Тэхена от избиения самого себя. — Тэхен, пожалуйста, остановись. Пожалуйста, не делай себе больно вот так. Ты в порядке, все в порядке. Я здесь. — Не трогай меня. Не трогай меня. Пожалуйста, отпусти меня. Твои руки. Я испорчу твои руки. — Тэхен раскачивается всем телом, пытаясь высвободиться. — Я отпущу, если ты пообещаешь не делать себе больно, хорошо? Перестань делать себе больно. — Какой добрый голос. — Ты станешь грязным. Не трогай меня. — Я не стану грязным, ты не сделаешь меня грязным. Все в порядке. Ты в порядке. Тогда руки Тэхена безвольно обвисают, но его тело все еще дрожит, сотрясаемое рыданиями, которые не желают остановиться. Как и обещано, мягкие ладони исчезают, но голос продолжает говорить. — Все нормально. Я хочу, чтобы ты выслушал меня, Тэхен. Помнишь, о чем мы говорили недавно? Ты не грязный. Ты не отвратительный. Ты помнишь? — Каждое слово спокойное и ласковое, хотя Тэхен и не может уловить их смысл. — Тэхен, пожалуйста, кивни, если ты понял. Он просто продолжает дрожать. — Можешь открыть свои глаза? Тэхен открывает глаза. — Посмотри на деревья. Думай о деревьях, ладно? Глубоко вдохни, тебе нужно дышать. Посмотри на деревья… посмотри на корни… и ветки… и листья. Разве они не красивы? Тэхен судорожно вздыхает и смотрит. Его глаза скользят от толстых бугров, разделяющих грязь, до борозд на коре, тянущихся все выше и выше, к кроне. Он видит, как листочки трепещут под далеким белым солнцем, и ощущает, как клубок неизвестного волнения внутри начинает распутываться. Проходит время, кажется, будто он лежит здесь и дышит уже много часов. Тревога медленно, по капле отступает прочь, пока его снова не начинает трясти. Он мерзнет, лицо жжет, а места, где высыхали слезы, чешутся. Его шрамы чуть пульсируют на прохладном воздухе. Может быть, проходит действительно много часов, потому что полуденный свет начинает тускнеть в мрачном лабиринте сумерек. Почти машинально его рука принимается шарить вокруг в поисках маски, и он чувствует облегчение, когда Хосок вкладывает ее в его ладонь. Тэхен торопливо возвращает маску на лицо и перекатывается на спину, снова сосредотачиваясь на дыхании и деревьях.

◆ ◇ ◆

Солнце уютно нежится в середине неба, а теплый ласковый ветерок колышет листья деревьев и сухую траву. Чонгук, вытянув ноги перед собой, откидывается на локти и улыбается. Он не чувствовал себя так неподдельно счастливо с тех пор, как малюткой лежал в материнских руках. Чимин стоит чуть поодаль со своим юным питомцем. Черный жеребец, подаренный хозяином цирка несколько месяцев назад, вырос, и все еще продолжает расти, превращаясь в шикарного мускулистого коня. Его накидка сверкает в солнечном свете, будто атлас. Кажется, что Чимин и его конь танцуют, играя в только им одним понятные догонялки, и то, как сияло от удовольствия лицо Чимина, Чонгуку хотелось бы видеть каждый день на протяжении всей своей оставшейся жизни. Чонгук чувствует умиротворение. Случаев, подобных произошедшему в первую его официальную ночь в этом месте, больше не происходило. На самом деле, с тех пор он едва видел хозяина цирка, хотя его присутствие или, может быть, его влияние как будто пряталось в глазах каждого участника труппы. Иногда Чонгуку становилось интересно, есть ли среди артистов цирка кто-то, кто также столкнулся с темной угрожающей стороной его привлекательного обладателя. На следующее утро после той ночи Чонгук получил отдельную палатку и собственную раскладушку, очень маленькую и простую, но действительно необходимую. Он проводил дни под началом Чимина, и через неделю после того, как Чимин представил его другим в качестве своего помощника, Чонгук решил, какими навыками хочет обладать. Один из старейших участников цирка, добрый семидесятилетний мужчина, к которому все обращались как к Кинжалу, посоветовал занять его прежнее место глотателя шпаг. Сначала Чонгук отказался — ему претила сама идея провести всю жизнь, засовывая гигантские острые штуки в горло, но после дальнейших обсуждений с Кинжалом любопытство одержало верх. Он выучился быстро, как и обещал Сокджину при подписании контракта. Впрочем, это оказалось сложнее и требовало гораздо большей подготовки, чем Чонгук думал изначально, и он отдавал предпочтение простому бросанию ножей; однако ему сказали, что этого не достаточно для привлечения зрителей. До готового выступления лежал еще долгий путь, но Чимин помог ему придумать сценический костюм и образ. Чонгук ощутил легкое головокружение, увидев жар во взгляде Чимина, когда тот поправлял его кожаные штаны, сидевшие низко на бедрах под обнаженной мускулистой грудью. Чимину удалось произнести несколько ободряющих слов, пока его щеки становились все розовее, и тогда он, предложив Чонгуку переодеться обратно в повседневные вещи, вышел из палатки. Да, после нескольких месяцев привыкания и довольно обыденной рутины Чонгуку наконец удается почувствовать себя в своей тарелке. Он почти полностью забывает свою первую ночь в цирке и все успешнее игнорирует ядовитые взгляды Юнги и мертвые глаза Намджуна. Чимин подбегает к полулежащему Чонгуку и плюхается на траву рядом. Обрывки тяжелого дыхания срываются с его губ. — Сколько тебе лет, если ты устаешь так быстро? Ты протренировался всего час. Чонгук ухмыляется. — Эй, ты, мелкий сопляк. Почему бы тебе не попробовать самому, и только потом смеяться надо мной, когда ты не сможешь даже дышать? Чимин лениво замахивается, но промазывает и снова роняет свою руку на траву. Какое-то время они лежат в удобном молчании рядом с пасущейся лошадью. — Куки? — Да? — Мне нравится это. — Голос Чимина тихий и мечтательный, будто он собирается заснуть. — Нравится что? — Просто это. Солнце, большое синее небо и широкое поле. Мне нравится это все. Мне нравится, что ты здесь. Глаза Чимина закрыты, когда Чонгук смотрит на него, однако его пальцы перебирают траву. — Мне тоже это нравится. — Раньше никогда не было так хорошо. Чонгук медлит, не зная, что ответить. — Оу? — пробует он. — Когда мне было тринадцать, я проводил все свое время на родительской ферме. Там было красиво, и сейчас кажется, что там осталось так много мест, так много закоулков, которые я недостаточно изучил — ведь я всегда мечтал увидеть то, что находится снаружи. До тех пор, пока единственным моим желанием не осталось уйти. Один из работников фермы рассказал мне об этом ночном цирке, который был в то время в городе, и одной ночью мы сбежали. Я встретил Сокджина, и он наговорил мне все эти вещи — что я смогу по-прежнему быть с лошадьми, но при этом объездить весь мир. Что я смогу путешествовать, не жертвуя ничем. И мне даже не пришло в голову, что это слишком хорошо для правды. Он был таким красивым, и все его слова были как раз тем, что мне хотелось услышать. Я не сомневался даже секунды, я просто подписал контракт так быстро, как только смог. — Чимин замолкает, но кажется, будто ему еще есть что сказать. — Ты жалеешь об этом? — спрашивает Чонгук, меж тем медленно накрывая руку Чимина своей; пальцы последнего остаются неподвижными, после чего он переворачивает кисть, чтобы легонько пощекотать ладонь Чонгука. Голос Чимина сходит лишь до тихого намека на звук, но Чонгуку, тем не менее, удается расслышать «да». Он переплетает свои пальцы с пальцами Чимина и сжимает его руку. — Почему? — Если бы я знал, что Сокджин такое, я бы никогда не подписал его контракт. — Что ты имеешь в виду? Что он такое? Долгое время Чимин молчит. Его лошадь бродит вокруг них и тычет носом Чимину в лицо, и он высвобождает свою руку, чтобы обнять животное за морду. — Мне нужно его почистить. Пойдем. — С этими словами Чимин поднимается на ноги и направляется в сторону палаток. С минуту Чонгук остается на месте, глядя на чужую удаляющуюся спину и размышляя, что Чимин имел в виду и поднимет ли эту тему еще раз или же притворится, что они никогда не заговаривали об этом. Ему показалось, что Чимин хотел поговорить о чем-то, и Чонгук не мог представить, что заставило его передумать. Он прячет это на задворках своего сознания, встает и отряхивает себя от травы, прежде чем тоже двинуться к временному стойлу. Когда Чонгук ступает внутрь, Чимин и его лошадь уже там. Чонгук подходит к деревянным рейкам, поддерживающим конские сбруи. Те, которые используются для выступлений, сделаны из металла золотого цвета и мягких лент и висят выше остальных, подальше от грязного стойла. Под ними располагаются более прочные кожаные. Чонгук проводит пальцами вдоль цепей и ремешков, внимательно их изучая. Он замечает несколько очень длинных и очень тонких кожаных плетей и кнутов. — А для чего эти, Чимин? Чимин оглядывается оттуда, где он причесывает лоснящуюся гриву своей лошади. Она башней высится над ним, но воздух между ними пропитан нежным доверием. — Для дрессировки, но я не люблю ими пользоваться, лошадям от них больно. — Что если им нравится это? — поднимает бровь Чонгук. — В каком смысле? Конечно же, им это не нравится. — Мягко улыбнувшись, Чимин вновь возвращается к своей работе. Чонгук берет в руки один из кнутов. Крепкий и черный, его длина такая же, как и расстояние от кончиков его пальцев до локтя. Чонгук вытягивает руку, замахиваясь кнутом в воздухе, и последовавший за этим свист вызывает у него мурашки. — Ты когда-нибудь пробовал их на себе? Чтобы понять, каково это? Чимин перестает причесывать коня и разворачивает свое лицо к Чонгуку полностью. Он пытливо склоняет голову, и что-то вроде беспокойства отражается легкой складкой меж его бровей. — Да. — И? — подталкивает Чонгук, поигрывая кончиком кнута. — И это больно. Поэтому я не использую их. — Зачем ты взял их? — Чонгук снова делает шутливый выпад в пустоту. Чимин скрещивает руки на груди, но не отвечает. — Я имею в виду, если ты не используешь их, то почему бы тебе просто их не выбросить? — Я не знаю. — Чимин пожимает плечами. Мгновение они смотрят друг на друга. Тогда Чонгук протягивает кнут рукояткой вперед Чимину, который переводит взгляд с глаз Чонгука на объект перед ним. — Ударишь меня им? Всего лишь раз? Я хочу узнать, каково это. — Сияющая в глазах Чонгука любознательность не сходится с просьбой, которую он только что сделал, и Чимин не уверен, что на это ответить. — Почему ты хочешь узнать, каково это? — Чимин, продолжая держать руки туго скрещенными на своей груди, встряхивает головой, чтобы убрать лезущие в глаза волосы. — Я не знаю… Разве тебе никогда не было любопытно испытать нечто подобное? Мне просто интересно, насколько сильной будет боль? — Чонгук чуть покачивает кнутом в сторону Чимина. — Просто ударь себя ею сам, и ты поймешь… — Это не то же самое. Пожалуйста, Чимин? Один раз? Я прошу, потому что доверяю тебе. Для Чимина Чонгук выглядит как не по годам развитый ребенок, просящий попробовать вина на званом обеде. Как и большинству детей, которым позволили глотнуть алкоголь из родительского бокала, Чимин уверен, что в итоге Чонгуку все равно не придется по вкусу то, чего он просит; однако Чимин в любом случае хочет ему разрешить. Он растерянно тянется и обхватывает рукой кнут, но Чонгук не сразу его отпускает. — Если тебе действительно неудобно, мы можем и не делать этого… Чимин, не разрывая зрительного контакта, вытягивает кнут из чужих рук. — Я сделаю это один раз и не в полную силу. Чонгук улыбается и кивает, и тогда они оба одновременно осознают, что теперь должны решить, в какое место будет бить Чимин. Воздух наполняется взволнованной неуверенностью, и Чонгук закусывает губу. — Эм, тогда, может быть, по руке? — спрашивает он, начиная закатывать рукав вверх. — Здесь будет больнее. Следует сделать это на более мускулистом месте. — Чимин вовсе не хотел, чтобы его голос прозвучал так шатко, почти нетерпеливо. — Б-бедро, — мягко заканчивает он. Чонгук лишь кивает и опускает руки. Чимин подходит к нему ближе, встает немного позади и проводит лошадиным кнутом по середине его бедра. Шерстяные штаны Чонгука не слишком способствуют защите от боли, и рука Чимина слегка дрожит, когда он отступает на шаг, готовясь к удару. Чонгук в ожидании сжимает кулаки. — Ты уверен? — мягко спрашивает Чимин. — Да. Это больше шлепок, чем настоящий удар, но кнут все равно свистит и издает глухой звук, когда кожа соприкасается с бедром. Чонгук с коротким шипением всасывает воздух, но это скорее реакция на ожидание от боли, нежели на само ощущение. Чимин тут же выбрасывает руку в сторону, чтобы вернуть кнут на место, однако Чонгук перехватывает его запястье. — Чимин, это было скорее поглаживание, я почти ничего не почувствовал. — Ну, я не хотел действительно причинить тебе боль. — Чимин пытается высвободить руку и убрать кнут, но Чонгук держит его крепко. Он подходит ближе, настолько, что расстояние между ними становится в разы более интимным. — Сделаешь это еще один раз, чтобы я мог почувствовать? Чимин не пробует отвернуться и смотрит Чонгуку прямо в глаза. — Я не понимаю, почему ты просишь меня. Это больно, Куки. Это неприятно. Я не хочу делать тебе больно. Чонгук придвигается лишь ненамного и видит, как глаза Чимина опускаются на его губы и возвращаются обратно. — Я знаю, что будет больно. Все нормально. Я прошу тебя сделать это, поэтому все нормально, — шепчет он. Чимин облизывает губы и кивает. Он отходит назад и жестом указывает Чонгуку, чтобы тот развернулся обратно. В этот раз Чимин опирается свободной рукой на его плечо, лишь чуть-чуть недостаточно сильно, чтобы оставить синяки. Он приставляет кнут снова и затем отводит руку назад, в этот раз намного дальше. Чонгук не следит за кнутом — он фокусирует взгляд на одной из лошадей, лениво пьющей из кадки. Он слышит, как розга поет в воздухе, и в этот раз вместе с соприкосновением следует громкий звенящий удар. Чонгук почти стонет, но с силой сжимает губы. Однако даже его ушам ясно, что вырвавшийся из его горла звук — это звук вовсе не боли, а наслаждения, и он чувствует, как заливается краской. Он замирает и пытается придумать, как объяснить Чимину то, что он только что услышал, но, прежде чем Чонгук успевает что-то сказать, Чимин говорит первым. — Тебе… понравилось это, Куки? — Чимин не старается звучать соблазнительно или двусмысленно. Его голос полон искреннего любопытства, но по какой-то причине Чонгук находит это в разы привлекательнее, чем любую откровенную реплику, способную вырваться из его уст. — Да, — слетает с его губ быстро и резко, прежде чем стыду удается закрыть его рот. Рука Чимина исчезает с его плеча, и волна смущения от осознания того, что он только что признал, накрывает Чонгука с головой. Он начинает шагать вперед, пробуя выбраться из шатра и не встретиться с глазами Чимина. Потупив взор, он поворачивается и замечает, как чужие руки поигрывают с кнутом. Тогда Чонгук рискует взглянуть Чимину в лицо и обнаруживает, что тот, нахмурив брови, рассматривает кожаный кончик. Чонгук пользуется шансом и пытается проскочить к выходу, однако Чимин вдруг поднимает на него взгляд, и его лицо выглядит открытым и свободным от осуждения — скорее полным любопытства, нежели чего-то иного. Чонгук еще никогда не чувствовал себя так неловко. Он ждет, пока Чимин скажет хотя бы слово, чтобы разбить обременительное напряжение, повисшее между ними. Но тот молчит, и Чонгук начинает мычать в надежде, что какое-нибудь логичное объяснение само найдет его. Однако этого не происходит, и после нескольких заиканий Чонгука Чимин, по всей видимости, решает сжалиться над ним. — Все в порядке. Ты смущен? Ты не должен, Куки. Я просто… Я не знаю, что сказать. — …Я тоже. — Чонгук начинает ковырять тонкую кожу вокруг своих пальцев, чтобы не смотреть Чимину в лицо. Он глубоко втягивает воздух и проговаривает следующие слова так быстро, что Чимину только чудом удается понять его: — Извини-я-не-хотел-чтобы-тебе-было-неудобно-я просто… — Он замолкает, потому что не желает уходить. Равно как и не желает избегать Чимина вечно, однако теперь кажется, что это единственное возможное решение. Иначе как еще он должен разобраться с тем, что фактически признался в очень личном предпочтении, которое даже сам еще полностью не осознал? — Мне не неудобно. Было немного, когда ты попросил ударить тебя, но сейчас нет. Чонгук поднимает широко раскрытые глаза. — Оу. — Да. — Хорошо. Тогда, эм, спасибо? — Сожаление в очередной раз бьет Чонгука. Поблагодарив Чимина, он сделал всю ситуацию похожей на то, как если бы тот предоставил ему своего рода непристойные услуги. И, может быть, так оно и было, Чонгук не уверен до конца. — Пожалуйста? — Повисает очередная неловкая пауза, и Чонгук думает, что если Чимин не нарушит ее сейчас, он и вправду умрет от стыда. — Мне нужно… Чимина прерывает хныкающий звук, донесшийся снаружи палатки. Это оказывается настолько внезапно и мучительно, что не может быть проигнорировано. Они обмениваются взглядами и оба выскакивают на улицу, успевая заметить темную фигуру клоуна Тэхена, пронесшегося между шатров. Чонгук подпрыгивает, когда его обхватывают чьи-то руки — рядом с ним оказывается запыхавшийся Хосок, будучи, очевидно, в середине погони за Тэхеном. — Не волнуйтесь, ребята, он будет в порядке. — И с этими словами Хосок снова исчезает, чтобы продолжить следовать за клоуном по пятам. Чонгук поворачивается к Чимину, взглядом спрашивая, что это было. — Я не знаю. Иногда у Тэхена бывают панические атаки, может быть, что-то его расстроило?

◆ ◇ ◆

Темный пурпурный шатер, переливающийся на фоне закатного солнца, должен казаться красивым, однако Тэхен, приближаясь к нему, не испытывает ничего, кроме беспокойства и страха. Он рассеянно вытягивает нитку, выбившуюся из одной из заплаток на его куртке, и снова и снова прокручивает свою речь в голове. Когда до открытой передней полы остается несколько шагов, он останавливается и глубоко дышит, точно так же, как учил его Хосок. — Я слышу тебя, Тэ, милый. Входи. Тэхен подпрыгивает, слыша обольстительный голос Сокджина. С того момента, как он впервые встретил хозяина цирка, он диву дается, как кто-то может излучать одновременно и в равных пропорциях изящество и опасность. Сокджин прекрасен, как ни посмотри, его лицо и тело подобны работе художника, но под всем этим таится смертельная и мучительная угроза. Шаги Тэхена медленные и осторожные, когда он ступает вперед и заходит в шатер. До этого он бывал внутри лишь однажды, и теперь обнаруживает, что вид развешенных марионеток точно так же выбивает из колеи, как и в прошлый раз. Глаза, которые следят и осуждают, заставляя чувствовать себя раздетым догола. Сокджин полуодет, его рубаха и жакет аккуратно свисают с ширмы неподалеку, а сам он сидит, откинувшись на стуле, перед зеркалом туалетного столика и поправляет свои волосы. На кровати лежит Намджун, видимый через открытые шторы, разделяющие шатер на две части. Покрывало подтянуто так высоко, что его тело лишь угадывается через наваленные сверху одеяла. Что-то темное и пустое внутри Тэхена говорит ему, что Намджун не спит, и в каком бы состоянии он ни был под слоями ткани, оно вряд ли хорошее. Волнения Тэхена прерываются, когда Сокджин заговаривает снова: — Что я могу сделать для тебя, дорогой? Тэхен встречается взглядом с Сокджином, глубоко вдыхает и начинает: — Мне было интересно… Я надеялся… Я… — Ты знаешь, что я думаю об этих масках, — обрывает его Сокджин. Тэхен сглатывает, и его рука, теребящая заплатку на куртке, замирает. Сокджин удерживает зрительный контакт и продолжает выжидательно улыбаться. Тогда Тэхен медленно поднимает обе руки к своей маске и снимает ее, нежно баюкая в своих руках. Он роняет взгляд в пол и пытается подавить волну тревоги, нарастающую внутри. Он не может ничего поделать, и его голос снижается до шепота, когда он говорит снова. — Исправьте меня. — Что ты имеешь в виду под этим? — Вы вернули Хосоку ноги. — Да, вернул. — Вы дали Юнги… видение. — Верно. — Почему вы не исправили мое лицо? Когда я присоединился к этому цирку, почему вы не вылечили и меня тоже? — Ты не просил. Ты сказал только, что нуждаешься в месте, где будешь меньше чувствовать себя уродом. От последнего слова Тэхен содрогается всем телом. — Что если я прошу сейчас? — Всему своя цена, дорогой. Если ты просишь сейчас, тогда ты должен заплатить, дать мне что-нибудь взамен. Настойчивое бренчание в голове Тэхена говорит ему бежать, но оказывается похоронено под воплями ребенка, слышанными утром, под его собственными криками, которые все еще отзываются эхом внутри, под мольбами не чувствовать себя словно отвратительный ненужный подонок. — Хорошо, — говорит он, все еще еле слышным шепотом. Сокджин поднимается и встает прямо перед Тэхеном. Он не сильно выше физически, но каким-то образом по-прежнему кажется нависающим над ним, преобладающим в размерах. Он берет лицо Тэхена в свои ладони, и Тэ дергается, пробует вырваться, но не может. Он роняет маску на ковер под собой. Сокджин целует сплетение шрамов, которыми отмечено так много кожи на лице Тэхена. Он целует надрезы по каждую сторону его губ первыми, и воспоминания прорехами раскрываются у Тэхена в мозгу. Мешок на его голове. Его тело в мертвой хватке пяти других парней. Разбитый асфальт внизу. Мешок срывается с головы только чтобы быть запиханным в его рот и лишить дыхания. Щелчок перочинного ножа. Напор лезвия внутри его пасти и первый жгучий надрез на щеке. Поцелуй в лоб. Кулаки держат за волосы и прикладывают его лицо к кирпичной стене. Еще раз. Удар. Еще раз. Треск. Еще раз. Хруст. Внезапное исчезновение, руки больше не держат его. Ползти по земле только чтобы опять быть затащенным в логово гогочущих демонов. Губы Сокджина скользят к его глазу и целуют его снова. Удар в голову. Их смех. Металлический запах его собственной крови. Горло изодрано в клочья от криков. Руки рвут его волосы и одежду и выкручивают кожу, пока он умоляет о смерти всеми возможными способами. Острие ножа медленно отделяет от него слои. Вырезает на нем буквы. — Тэхен, я поцелую их лучше, хорошо? — Слова Сокджина звучат вопросительно, однако это не вопрос. Настоящий смысл тягостен — если Тэхен хочет излечиться, он должен стоять спокойно и позволить Сокджину снять его одежду и зацеловать шрамы. Поэтому Тэхен позволяет. Он закрывает глаза и сжимает руки в кулаки, разрешая Сокджину исправить себя. Губы Сокджина касаются первого рваного слова. Того, что находится на внутренней стороне его руки. Гадкий. Того, что находится на его груди. Мерзкий. Того, что пересекает его пупок. Педик. Того, что находится на внутренней стороне его правого бедра. Извращенец. И того, что находится на внутренней стороне его левого бедра. Урод. Тэхен дрожит и трясется, и наконец Сокджин целует его последний шрам. Он переодевает Тэхена и обхватывает его лицо руками. Он смотрит на него ласково, но это не избавляет Тэхена от напряжения, потому что затаенная угроза сквозит в каждом действии Сокджина. Хозяин цирка прижимается в финальном нежном поцелуе к губам Тэхена и затем поворачивается, чтобы взять из открытого ящика туалетного столика карманное зеркальце, украшенное замысловатой резьбой. Тэхен отступает назад, протестующе поднимает руки и начинает бессвязно отнекиваться. — Шшш, доверься мне. Мы заключили сделку. Просто взгляни. — Сокджин протягивает зеркальце отражающей стороной вниз. Тэхен остается неподвижным, но собирается с силами, чтобы протянуть одну руку вперед и обернуть свои длинные пальцы вокруг ручки. Первое, что он замечает, даже прежде чем переворачивает зеркальце кверху, — это то, что длинный зарубцевавшийся порез на тыльной стороне его правой руки исчез. Внезапная волна возбуждения заставляет задрожать его по-новому. Он быстро переворачивает зеркальце и подносит его к лицу. Тэхен почти роняет зеркальце, когда наконец переводит свой взгляд на отражение. Вся паутина уродливых шрамов, их следы, даже выцветший глаз и рубцы на нем — все это было стерто. Свободной рукой он тянется вверх и дотрагивается до места, где его левая щека была разодрана насквозь. Не осталось даже призрака боли или намека на след. Его кожа вернулась к мягкому теплому загару, какой она и была до той ночи. Он оттягивает свое нижнее веко вниз и наклоняется ближе, чтобы рассмотреть свой правый глаз, снова приобретший такой же глубокий коричневый цвет, как и левый, без кроваво-красного на белке, без тонких как паутинка белых шрамов, без раздувшегося зрачка. Он прикасается к голове, где его череп был раздроблен и осталась бесформенная вмятина, и нащупывает кость такой же твердой и ровной, какой она выглядит в зеркале. Он отводит свою безразмерную полурасстегнутую рубаху в сторону и смотрит вниз, на свою чистую грудь. Проходит время, прежде чем он проверяет каждый сантиметр своего тела, и кажется, будто даже ночные кошмары, которые цвели внутри него, погасли до унылейшего эха. Впечатление такое, что даже спустя время он не вспомнит ни один из них. Пока Тэхен гладит свою свежую чистую кожу и проверяет свое отражение снова и снова, мысли о Хосоке витают в его голове. Что он скажет, когда увидит? Назовет ли Тэхена красивым и в этот раз будет действительно так думать? Захочет ли прикоснуться к Тэхену и удостовериться, что это правда? Поцелует ли его? Или разозлится на Тэхена за то, что тот заключил очередную сделку с Сокджином? Когда Тэхен наконец успокаивается, он поднимает голову и находит Сокджина опять устроившимся на своем стуле, однако в этот раз на столе перед ним не лежит ничего, кроме молотка и марионетки. Сокджин ласково приглаживает волосы на кукольной голове и напевает себе под нос. В груди Тэхена начинает шептать страх. Настало время его платы. — С-спасибо. Он вздрагивает, когда Сокджин переводит на него взгляд, потому что этот жест, даже несмотря на его обыденность и малозначительность, словно пропитан жестокостью. Сокджин улыбается, так же красиво, как и всегда, и подманивает Тэхена одним пальцем к себе. — Время платить. Тэхен придвигается ближе, но останавливается примерно в шаге от Сокджина. — Что мне нужно сделать? Лицо Сокджина расплывается в еще более яркой улыбке, как если бы Тэхен сказал что-нибудь чрезвычайно приятное. Сокджин, продолжая пытливо взирать на него, берет молоток за железную головку и протягивает в сторону Тэхена. Он смеется над его растерянным выражением лица. — Возьми этот молоток, милый. — Тэхен подчиняется. — Подойди ближе. — Сокджин подманивает его снова, и когда Тэхен оказывается практически на нем, Сокджин обвивает своими крепкими руками его талию, разворачивает и опускает вниз, на свои колени. Он убирает прядь волос с лица Тэхена и целует его в щеку. Затем шепчет ему на ухо: — Разбей руки куклы, — и утыкается лицом Тэхену в шею. — Зачем? — Потому что это цена. Это твой конец сделки. — Тэхен чувствует движение губ Сокджина на своей коже с каждым словом. — Что случится? — В каком смысле? — Когда я сделаю это, когда я разобью эти руки, что произойдет? — Он ощущает, как Сокджин улыбается и прижимается в нежном поцелуе к его плечу. — Ну, эта кукла сделана из фарфора, поэтому она разлетится на осколки и пыль, и тогда наша сделка будет завершена. Тэхен понимает, что ему было сказано далеко не все, однако подозревает, что неважно, как много вопросов он задаст или как глубоко он будет допытываться — Сокджин ответит лишь игрой слов и все равно ничего не раскроет. Поэтому Тэхен делает глубокий вдох и поправляет одну из хрупких белых ручек на столе перед ним. Затем поднимает молоток и крепко обхватывает рукоятку обеими ладонями, целясь в тонкие безжизненные пальчики. На мгновение он замирает, не в силах обрушить молоток вниз. — Если я не сделаю этого, мои шрамы вернутся? Словно предупреждая, крик из прошлого эхом отзывается в его внутренностях. Он вздрагивает так резко, что от испуга опускает молоток. С первой крохотной рукой происходит ровно то же самое, о чем и говорил Сокджин. Она разлетается по столу на осколки и пыль. Впрочем, последовавший за ударом хруст не так громок и драматичен, как ожидал Тэхен, и он быстро бьет молотком по второй руке. Уставившись на белые обломки там, где раньше были руки, Тэхен ждет, пока случится нечто ужасное. Однако вокруг нет ничего, кроме тишины и дыхания Сокджина на его шее, прохладного, как вечерний ветерок. Хозяин цирка ставит еще один поцелуй на задней стороне его шеи, прямо на верхнем позвонке, после чего раскрывает объятия и толкает Тэхена на ноги. — Теперь ты можешь идти, дорогой. — Сокджин произносит это вовсе не злобно, однако Тэхен чувствует себя ненужным, чувствует себя использованным и не может понять, почему это так сильно его беспокоит. — Спасибо, Сокджин. За этим не следует какой-либо реакции или ответа, и Тэхен направляется к выходу, но замирает, глядя на маску, валяющуюся на полу. Его посещает внезапная идея носить ее, пока он не останется с Хосоком наедине и не удивит его, поэтому он подбирает маску и за мгновение до того, как покидает шатер, снова завязывает ее на своем лице. Когда до него наконец доносится голос Хосока, первое, что он видит, — это две лошади Чимина, как обычно бродящие вокруг. Мгновение спустя он замечает Хосока, тренирующегося на канате, повязанном меж двумя палаточными шестами в нескольких десятках сантиметров над землей. Он может слышать, как тот хвастается перед Чимином и новеньким Чонгуком о трюке, который недавно выучил. Тэхен хочет окликнуть его, но останавливается, чтобы посмотреть, как Хосок показывает свое захватывающее выступление. Акробат, оставив одну ногу на тренировочном канате, аккуратно поднимает другую вверх и в сторону, вытянув носок, будто балерина. Он медленно сгибает колено опорной ноги и приседает, все еще держа вторую ногу в воздухе перед собой. Тогда он прыгает и крутится в воздухе, приземляясь на противоположную ногу и разворачиваясь в другую сторону, но тут что-то идет не так. Ступня Хосока оказывается лишь на толику ближе к одному узлу, чем ко второму, и его тело кренится и покачивается; он всеми силами старается восстановить баланс, но взвизгивает и опрокидывается в грязь, молотя конечностями с неописуемым отсутствием грации. Паника захлестывает Тэхена, когда он слышит испуганное ржание одной из лошадей. Гигантское животное поднимается на дыбы рядом с распластанным телом Хосока, но даже издалека Тэхен способен увидеть, где собираются приземлиться копыта животного. Он не может отвести взгляд, когда толстые круглые копыта, обутые в металлические подковы, летят вниз и обрушиваются на крохотные и хрупкие по сравнению с ними руки в грязи. Тэхен зажмуривается, и в его памяти ярко всплывает картина расколотых кукольных ручек, когда крик Хосока наполняет воздух. Этот звук невозможно забыть, он хуже, чем воспоминания собственных криков Тэхена или гогота его насильников. Вопли, которые издает Хосок, такие грубые и резкие, что вонзаются в Тэхена, будто кинжалы. Визжание не прекращается, и хотя глаза Тэхена теперь закрыты, он может слышать фырканье, ржание и топот объятой страхом лошади, и, возможно, звук, с которым снова и снова хрустят, трещат и ломаются руки Хосока. Тэхен может слышать истеричные мольбы Чимина; тот пытается успокоить лошадь и увести ее от Хосока, в то же время выкрикивая Чонгуку просьбы о помощи. Вопли Хосока продолжаются, врезаясь в Тэхена все глубже и глубже. Все, что он может видеть — пыль, в которую превратились фарфоровые кукольные руки. Все, что он может чувствовать — вес молотка в своих ладонях.