Незаменимый

      Почему он даже не пытался уйти, Мерфи и сам не понимал до конца. Хотя вопросом этим периодически задавался, против обыкновения.              Поступать так, как лучше, так, как хочется, не испытывать судьбу, не соваться туда, где заведомо ничего не обломится, следовать чутью, а не доводам извне, не оглядываться на мораль и мифическое чувство долга, не слушать песен про то, как человек должен быть членом общества — все это пустота, ничего ценного для жизни не представляющая. Не рассчитывать ни на кого, кроме себя, не ждать ни от кого ничего, потому что никто ему ничего не должен — как и он никому и ничего. И никогда не мучиться вопросами «почему и отчего сделал этот выбор, а не иной».       Эти нехитрые правила были единственными, которые он соблюдал. Точнее, они соблюдались сами собой. Зато когда вопрос «почему и отчего» все-таки всплыл, он оказался к нему не готов. И привычное «так будет правильно» не работало. Потому что ничего особо правильного в этом не было. Просто однажды, когда его поставили перед выбором — или он уходит с Эмори из Аркадии, или уходит только она, — он выбрал остаться. Нет, тогда еще ее никто не выгонял, просто жизнь здесь оказалась не для вольной кочевницы, привыкшей к свободе. Она не видела смысла в том, чтобы приспосабливаться под драконовские законы и правила Небесных людей. Самое интересное было в том, что он тоже не видел в этом смысла. Стоило так бороться за свою жизнь, так радоваться свободе, учиться выживать в одиночку, стоило найти свою любовь и выгрызать ее зубами у бездушного ИИ, попутно спасая мир, чтобы потом оказаться снова в клетке, но на этот раз на Земле, добровольно... и потерять любовь, которой, как теперь казалось, никогда и не было. Впрочем, в последнее он не верил. Просто он здорово разочаровал Эмори, потому она бросила ему в лицо это свое разочарование злым колючим клубком слов, ничего не значащих для него. Значение имело только то, что она ушла, а он остался. Все остальное — просто прошлое, которое ушло. Закономерно, как и должно было. Никто не возвращается. Не к нему.       Смысла идти с ней после тех слов уже не было, даже если бы он и захотел. Однако за воротами Аркадии по-прежнему был целый мир. Опасный и жестокий, не самый доброжелательный, но перед миром Скайкру у него было одно преимущество — он был свободным. Что добудешь — то твое. Что захочешь — можешь попытаться получить, если повезет — получишь. Сам отвечаешь за свою безопасность, но и за свои покой и счастье тоже отвечаешь только ты.              Почему и отчего Мерфи предпочел отказаться от того мира, выбрав этот, он затруднился бы сформулировать. В любом случае, выбраться из Аркадии самостоятельно было теперь нереально. Испорченные после нашествия ALIE отношения с местными заставили ковчеговцев перейти на военное положение, и теперь разница между старым добрым Ковчегом и новой Аркадией была только в неограниченном кислороде и отсутствии воздушных шлюзов для казни. Ну и в том, что численность населения теперь имела обратное значение, и вместо казней, которые раньше помимо порядка помогали хоть как-то регулировать количество потребителей ресурсов, теперь была система наказаний, позволяющая и порядок поддерживать, и не сокращать и без того убойно уменьшившееся количество жителей. Поскольку в планах командования стояло любой ценой сохранить и восстановить цивилизацию, не в их интересах было терять людей из-за правонарушений. Естественно, содержать заключенных в тюрьмах тоже было непозволительной роскошью, и те, кто в космосе был бы казнен немедленно после вынесенного приговора или заключен в камеру-одиночку, сейчас отрабатывали свои преступления обычным общественно-полезным трудом. Чем серьезнее нарушение — тем тяжелее работа. Определенный смысл в этом был, Мерфи признавал.       Несомненный смысл был и в том, что те, кто особо активно контактировал с землянами, были в особых списках — разумеется, за вычетом небожителей типа Кларк Гриффин, самого канцлера Кейна и еще парочки-троечки тех, кто имел эти контакты вынужденно, ради блага своих людей, мира во всем мире и бла-бла-бла. А вот те, кто несколько месяцев совершенно добровольно жил среди землян, крутил с ними романы, да еще и имел репутацию самого отмороженного из «прежних» преступников, те вполне логично оказались в верхних строках этих самых особых списков и где-то в самом низу несложной пирамиды общества Аркадии.              Октавия Блейк репутации убийцы и поджигательницы не имела, да и Линкольн не был чужаком для ковчеговцев, но все же — она добровольно в свое время ушла к трикру, жила по их законам и последний свой выбор однозначно сделала по-блейковски ярко и эффектно: выслушав список своих «грехов» и предложение отказаться от всего, что связывало ее с местными ради «прощения» и возвращения «в семью», она красиво плюнула в лицо зачитывавшему список братцу, свистнула и на выскочившем на свист из загона жеребце вырвалась за непредусмотрительно не закрытые ворота раньше, чем Блейк успел утереться.       Мерфи всегда относился к Октавии с симпатией — с того момента, как почувствовал в ней родственную, рвущуюся на свободу душу, когда она показала зубки, вырвавшись из-под гиперопеки брата. Потом, когда узнал ее с Линкольном историю, проникся еще глубже, словно их сделало ближе то, что она тоже была с землянином, вопреки мнению всех и собственного брата в том числе. А уж после этого прощального плевка зауважал абсолютно.       Блейка ему было даже немного жаль. Несмотря на то, что они снова оказались на разных полюсах общества, и вроде как Блейк был теперь надсмотрщиком над ним и остальными. Но почему-то выражение его лица, когда он провожал взглядом удаляющуюся сестру, сделало Мерфи почти больно. Блейк сам напросился, ведь понимал, что то, что они делают — не слишком правильно, хоть и логично, понимал, что сестра не виновата ни в чем из того, в чем ее «обвинили», понимал, что она была предана Аркадии, хоть и жила не с ними какое-то время, и все равно встал на сторону тех, кто считал иначе, кто опасался таких, как они с Октавией.       Но Блейк же был уверен, что этим всем обезопасит Октавию, поможет ей вернуться «в семью»... Все те же грабли, только в профиль. Да, его можно было только пожалеть: хотел как лучше, получилось, как всегда.       С Мерфи вот у него получилось куда вернее, хотя он этого так и не узнал. На грабли тут наступал не он, а сам Мерфи.              С тех пор, как они вместе полезли в ловушку ALIE в Полисе и вместе из нее выбирались, он никак не мог забить вновь воскресшее чувство своей нужности. Он чувствовал, что был нужен Беллами, как в те первые дни на Земле. Казалось бы, всего какие-то десять дней они были рядом, всего десять дней Мерфи ощущал себя полезным, значимым человеком, которому доверяют, а потом все сорвалось и покатилось в тот чертов обрыв вслед за чокнутой девчонкой, из-за которой Мерфи оказался на самом дне Сотни. Его не столько волновала несостоявшаяся казнь и изгнание — не убили, в конце концов, и хорошо, а справедливость он все равно восстановил, своими собственными методами, — сколько то, что ему все-таки не хватало того надежного ощущения собственной необходимости, которое больше никогда не повторялось. Ни с Эмори, ни с Онтари, ни с Джахой в том безумном походе. Почему-то только Беллами Блейк, человек, не раз его предававший и бросавший, человек, убивший его один раз и пытавшийся убить еще минимум дважды, позволил ему почувствовать себя нужным и более на своем месте, чем позволял кто-либо другой за всю не слишком длинную самостоятельную жизнь Мерфи.       В те десять дней Мерфи снова чувствовал себя дома. Хотя дело было на дикой планете, где и жилья-то нормального не построили, а толпа отморозков из тюрьмы Ковчега мало походила на семью. Но Беллами умудрился, ничего для этого не делая специально, повести себя так, что давно не нуждающийся ни в чьей помощи и заботе Мерфи ощутил, как о нем кто-то беспокоится, помогает ему, пусть и требуя взамен преданности и подчинения.       Оттого предательство Беллами ударило так сильно и долго не забывалось.       Оттого, когда потом, в Полисе, они снова оказались рядом, вместе, в одной драке, когда Беллами снова помог, когда снова положил руку на его плечо, то самое чувство вернулось. И там же, спустившись с Башни, после отключения ALIE, принимая из рук Блейка нагретый его теплом автомат, Мерфи и правда был готов драться рядом с ним до конца, потому что это был тот самый взгляд, та самая улыбка, которых ему так не хватало со дня убийства Уэллса. То, что он все-таки свалил тогда вместе с доверенным ему оружием, было необходимостью, ему ужасно не хотелось уходить, но то, что затевали Кейн и Беллами, оказалось слишком опасно для Эмори, и выбор — она или Блейк, окруженный вооруженными охранниками, — был очевидным.       И именно потому он не мог уйти за Эмори теперь, даже понимая, что остается в клетке, откуда просто так уже не выберется.              Дом был там, где он был нужен, где он хоть что-то значил. Дом был там, где Беллами. Признаваться в этом себе было почему-то даже больно. Может потому, что он подвел его, когда ушел из Полиса. Неважно, что у него выбора не было. Беллами снова поверил ему, спустя столько времени, почти целую жизнь, а он не смог оправдать это доверие. И то, каким равнодушным взглядом тот скользнул по нему при встрече в Аркадии после Полиса, ощутимо оцарапало. Тогда-то Мерфи и решил, что останется. Нет, не для того, чтобы добиться нового приступа доверия от Блейка. Просто потому, что должен был. Тогда это показалось правильным.       Спустя пару месяцев Мерфи уже не видел в том выборе особой правильности, но почему-то упрямо оставался, даже не прикидывая способа сбежать за ограду. Наверное, он придумал бы, как выбраться и уйти. Но уходить снова, еще раз убегать не хотелось. Он сделал выбор. Его дом здесь. Его люди — здесь. Они хотят не просто выжить, но вернуть на Землю то человечество, которое снова взлетит к звездам, — так красиво говорил Кейн, объявляя о военном положении, необходимом для обеспечения безопасности всех жителей Ковчега. Не то чтобы Мерфи стремился к звездам или верил, что колючая проволока под напряжением лучшая среда для возрождения цивилизации, но там, за воротами, было слишком пусто. А здесь была цель. Возможно, в скором времени канцлер и Совет поймут, что методы выбрали немного не те, Кейн и Эбби Гриффин не дураки, ослепленные властью, они и правда ищут пути для спасения и выживания всех, это Мерфи успел понять четко. В любом случае, он хотел быть здесь. Дома.              ***       Дом, правда, как всегда, был суров, недружелюбен и холоден. Мерфи привык к этому за последние годы на Ковчеге, где после смерти отца все изменилось, и сейчас другим свой дом он и не представлял. Но после нескольких месяцев вольной земной жизни, привычный мирок «туда нельзя, сюда нельзя, и все по распределению» — спасибо, хоть кроме воздуха и лекарств — казался невыносимо душным и тесным. И положение, которое занимал Мерфи в нем теперь, было гораздо менее комфортным, чем даже в Верхнем секторе Ковчега. Впрочем, что считать за комфорт. Если собственную каюту, трехразовое питание, пусть и урезанным пайком заключенного, душ хоть каждый день, пусть и экономный, из многократно пропущенной сквозь фильтры очистки воды, и непыльную работу «для отработки ежедневного пайка» — то нет, комфорта у него сейчас не было вовсе. А если считать комфортом отсутствие необходимости поддерживать видимость общения с неинтересными людьми или начальством, отсутствие замка на двери снаружи и возможность упахиваться до изнеможения, чтобы падать спать и не думать вообще ни о чем — определенный комфорт в его нынешней жизни все-таки был. Если приплюсовать к этому упертую уверенность Мерфи в том, что чем бы он тут ни занимался, это та работа, которая нужна всем, но мало кто способен ее нормально делать — то самое чувство собственной важности и необходимости в нем все-таки снова проснулось.       Хотя скажи он кому об этом — обсмеяли бы. Правда, посмотрел бы он на них всех, если бы однажды он взял и не пришел бы на свое рабочее место. С тех пор, как его напарник втихую попросился на другую работу, и его перевели, Мерфи остался один, и не выйди он — Аркадия к вечеру если не утонула бы в дерьме, то была бы близка к этому состоянию. Это когда все чисто и вовремя вывозится, можно было фыркать и затыкать нос, когда он проходил мимо. А вот если в дерьме придется ковыряться кому-то еще, если Мерфи свалит, как и его бывший напарник — это будет уже не так весело и гордо.              Мерфи поймал странный взгляд Беллами, когда шло распределение по свободным рабочим местам до сих пор нигде не занятых. Ясное дело, что инженеры, конструкторы, физики и химики, электрики и прочие специалисты из «незанятых» не набирались. Когда назвали его фамилию, он заметил, как дернулась Эбби, а канцлер тихо покачал головой, и в лаборанты медчасти Мерфи, конечно, не взяли. Должность его называлась важно — «уборщик-ассенизатор». Но ясно было, что в лучшем случае это гордый водитель тележки с швабрами, в худшем — той же тележки, но с дерьмом. Тут-то Мерфи и встретился взглядом с Беллами. Сперва аж изумился, с чего бы ему так серьезно-понимающе смотреть, а потом дошло — сочувствие. Блейк успел поработать уборщиком на Ковчеге, и хотя технически ему там наверняка было проще, но он воображал, будто понимает, что такое быть на дне и вроде как сочувствует. Утрись своей жалостью, самодовольный придурок, ты о дне никакого представления не имеешь, а работа всегда работа.              ***       Напарником Мерфи оказался Марк Торман, белобрысый хмурый парень с Фермы, трое суток работавший в одиночку после того, как его бывший сменщик сломал случайно руку и был переведен куда-то внутрь станции. На вопрос — за какие заслуги сам Марк оказался в этом почетном месте, тот оскорбленно заявил, что он тут представляет фермеров и обязанность заготовки удобрений действительно важна и более ценна, чем Мерфи мог себе представить. Естественно, Мерфи не преминул его разочаровать, что вообще-то они давно не в космосе, и такой уж уникальной ценности они для Фермы не представляют. Но да, кто-то должен разгребать отходы, чтобы весь поселок не превратился в большой отстойник, и вот тут они более чем ценны. Потому что найти других дураков будет сложно.       Наверное, правду Марк не любил и дураком себя считать не захотел, а может, только и ждал, пока появится напарник. Потому что через пару дней, когда они уже работали посменно, начал опаздывать на свои смены и взял за правило уходить раньше, чем приходил Мерфи, а в один прекрасный день забежал к нему в общую каюту и сообщил, что его переводят обратно в теплицы, а Мерфи пока придется поработать одному.              Не вопрос. Поначалу работа казалась несложной — чего там, выгребать спрессованные брикеты отходов из приемника фильтрационной системы, грузить в ту самую тележку и, как наполнится, перевозить в специальные компостные ямы — делов-то. Единственное — вся система более чем малость износилась, да и приземление ей на пользу не пошло. Наладить работу канализации внутри бывшей станции инженеры смогли. Хотя условия на Земле были получше, чем в космосе, но все-таки удобрения ценились на вес золота, как и на Ковчеге. Проблемы с посевами на плодородных землях трикру вряд ли разрешатся до следующего года, и хорошо если вообще разрешатся, так что все органические отходы бережно собирались и использовались для удобрения почвы. Но после разрушительного возвращения на поверхность большая часть автоматических участков работы очистной станции перестала быть автоматической. И хотя очистка канализационных труб сжатым воздухом теперь была более доступна, чем когда-либо — чего-чего, а воздуха теперь в их распоряжении было достаточно, — но ручной работы сильно прибавилось, и это было не только нажимание на кнопочки и рычаги. А все отремонтированные и вновь собранные механизмы имели обыкновение отказывать куда чаще, чем раньше. При этом оказалось, что наладчики не очень любят очистную, отговариваясь тем, что механизм простой, а электроники тут минимум и ломается она редко, так что рабочие очистной станции вполне в состоянии сами разобраться с неполадками. Пару раз Мерфи показали самые очевидные поломки, и дальше он разбирался со всем самостоятельно. Ну а что, и правда же не было ничего сложного. Было бы гораздо лучше, конечно, если бы при этом он работал не один, потому что физически успевать и разбираться с заклинившим прессом или засорившейся трубой, и грузить тележку, и отвозить ее к фермерам, и еще реагировать на нечастые, но регулярные вызовы «помочь с уборкой» было не всегда легко. Гадили в Аркадии пятьсот человек, а разгребал один.       Однако он же успевал.              Правда, при этом не успевал некоторые вещи, не относящиеся к работе. Обеденный перерыв иногда настигал Мерфи закопавшимся по уши в не желающем работать аппарате, и когда он доходил до столовой — после пресса было бы неплохо хоть руки вымыть, а то и душ принять, — она или уже закрывалась, или еда была уже остывшая, и спасибо, если вообще была. А вечерами, когда Мерфи наконец добирался до душевой, как правило, подача горячей воды уже прекращалась. В принципе, он ничего не имел против холодной — но запахи она смывала куда хуже. И опять же — сам он не обращал бы на это внимания, но когда все же попадал в столовую, вокруг него образовывалось пустое пространство. А на пятый или шестой день такого режима смущенная девочка из раздатчиков попросила его приходить попозже, когда народ уже разойдется, клятвенно пообещав лично следить, чтобы ему оставляли нормальную порцию. Через несколько дней, придя вот так «попозже», Мерфи обнаружил закрытую дверь. То ли девочка следить перестала, то ли «попозже» оказалось слишком поздно. Вечером он свое забрал, конечно, но работать полдня на голодный желудок не особенно понравилось. Поэтому на следующий день он все-таки наступил на дикое нежелание контактировать с кем-то из начальства и перед сменой нашел советника Спенсера, отвечающего за распределение по рабочим местам.       — Да, Марк Торман был переведен на работу подсобным рабочим в теплицах, — кивнул тот. — А в чем проблема?       Мерфи хмыкнул. Издевается, что ли?       — Вообще-то проблема в том, что без напарника немного сложновато даже на обед отойти.       — А кому здесь легко, — пожал плечами советник, но пообещал рассмотреть и подобрать.              Проблема, правда, была несколько глубже. Отсутствие выходных дней поначалу даже нравилось — потому что а что бы он делал, если бы не работал? Валялся на кровати и плевал в потолок? Работа без перерывов помогала не испытывать ощущения «что я тут делаю?» Но то поначалу. А когда пошла четвертая неделя такой жизни, Мерфи ощутил давно не испытываемое желание именно что поваляться. Ранние подъемы по сигналу начали напрягать, чего с ним не случалось даже в Верхнем секторе. Однажды он проспал, и хотя никаких наказаний за этим не последовало — из чего Мерфи сделал вывод: за ним вообще никто не наблюдает, что порадовало больше, чем насторожило, — но вычищать переполненный приемник ему потом не понравилось.       Скорее всего, советник или забыл, или так и не нашел желающих занять место рядом с подонком Мерфи, а подонок Мерфи, естественно, второй раз уже ни к кому не пошел. Начало даже казаться, что он втянулся, привык, а усталость и легкое, но почти постоянное сосущее чувство голода — это нормально.       По вечерам становилось все холоднее. Мерфи философски размышлял о том, что вообще настоящей зимы, как в книгах о Канаде, например, тут быть не должно. Но по ощущениям климат здорово изменился с того времени, как писались те книги. А может, дело было в ежевечернем ледяном душе. Бодрило, конечно, но с некоторых пор ему начинало казаться, что тепло сейчас ему может быть только на работе. В том месте, которое он в последнее время гордо называл домом, было не намного лучше, чем на улице. Может, днем и теплело, но проверить он не мог, потому что днем у него были другие, более важные дела, чем отдыхать в своей конуре.              ***       Однажды, еще на второй неделе своей трудовой жизни, Мерфи вернулся в ту общую каюту, где жили еще трое таких же «распределенных» как он, и нашел свою сумку под дверью. Намек он, конечно, понял, но не мог позволить так обращаться с собой. Хотят расстаться — пусть скажут в лицо, как человеку, а не выставят как мебель. Поэтому сумку он оставил на полу, открыл дверь и встретил угрюмо-настороженные взгляды трех пар глаз.       — Тебе лучше свалить, — сказал, наконец, один из парней. О нем Мерфи знал только, что он со станции Тесла, зовут его Том, и он был старше всех них в каюте.       — С какой радости? — поинтересовался он, не двигаясь с места.       — Надоело жить в сортире, — пожал Том плечами. — Если ты не в состоянии перестать вонять, избавимся от вони вместе с тобой. Ничего личного.       Двое оставшихся, которых Мерфи до сих пор почти не замечал — знал, что они были с Альфы, но кто из них был Сет, а кто Энди, он запомнить так и не сумел, — пялились опасливо, но он понимал, что если ввяжется в драку, они будут не на его стороне. Да и зачем ему эта драка? Чтобы жить с ними после того, как его выставили с такими брезгливыми рожами? Никакие принципы этого не стоят. Аркадия не такая уж и маленькая, он найдет, куда приземлиться.       — Конечно, — спокойно кивнул он и увидел, как решимость на лице Тома сменяется удивлением. Тот явно готовился если не к драке, то к скандалу. Мерфи усмехнулся. Было бы из-за чего. — Ничего личного, Томми. Вспоминай об этом, когда будешь сортир посещать.              Уйти-то было легко, а вот найти новое жилье оказалось сложнее. Тип, который контролировал распределение жилых кают, предложил ему место в такой же общей каюте. Мерфи издали посмотрел на чистеньких, насколько это было возможно в Аркадии, ребят-техников, и даже соваться к ним не стал. Все равно закончится тем же.       На его счастье, не все временные постройки, которые появились в первые недели после приземления, снесли. Недалеко от ограды нашлась вполне приличная хижина из обломков, которую надо было немного укрепить и крышу подлатать — дожди шли все чаще, а спать в лужах Мерфи не прельщало. Ему повезло, и с неделю погода стояла теплая и сухая, он успел, работая вечерами, довести постройку до относительно приемлемого состояния. Правда, когда дожди стали идти каждую ночь, стало ясно, что заткнуть все дыры в этой крыше возможно, только если залить ее герметиком полностью. Кто б ему столько выдал... Такой большой пластиковой пленки он тоже не нашел, а найденного куска хватило только на один угол, где он и спал потом. Собственно, этот «угол» занимал почти половину всей хижины, танцевать в ней точно не вышло бы, места хватало только на войти и лечь. Или сесть. На выбор. Ну а что еще было нужно для незаменимого во всех смыслах этого слова работника, который так и появляется дома только для переночевать. Крыши ему хватало, однако от ночного холода уже не спасали ни одеяло, которое он унес из своей старой каюты вместе с подушкой, ни синтетический плед, вытребованный им со склада, ни то, что спал он в одежде — как и всегда в последнее время, только теперь он перестал снимать и куртку, и ботинки.              ***       Как бы то ни было, теперь это был его собственный дом. И вообще-то, учитывая, что он мало с кем общался, девочка Элен из столовой по-прежнему оставляла ему вполне годные порции обеда и ужина, когда он успевал до закрытия столовой, а завтрак он просто забирал и уносил на рабочее место, съедая практически по дороге, — он мог бы забить на запах и не мокнуть каждый вечер в ледяной воде. Но свой дом предполагал хотя бы видимость уюта. А сортирная вонь в представлении Мерфи в это понятие не входила. К тому же, говорят, холодный душ полезен, особенно для тех, кто не в теплице живет. Мелких детей вон насильно закаливают, обливая холодной водой, он видел. Так что ежевечернее посещение неотапливаемой душевой было для него обязательным. Хотя к концу второго месяца работы вечерами все труднее было заставить себя тащиться еще куда-то, кроме как за едой и спать, так же, как и вставать по утрам. Но позволить себе оскотиниться Мерфи не мог, даже если причиной будет рабочая усталость, а не пьянство. Так что в душ загонял себя силой — сперва дойти, потом шагнуть под холодные струи воды.              Но вот надо ж было встретить Блейка однажды вечером на выходе, все еще слегка стуча зубами!       — Черт, Мерфи, что ты тут делаешь?       Устраиваю вечеринку с выпивкой и девочками, разве не заметно...       — Не знаю, чем, по-твоему, люди занимаются в душевой, а я там обычно моюсь, — устало сказал Мерфи и сделал попытку пройти мимо.       — Стой! Да погоди ты!       Мерфи выразительно посмотрел на вцепившуюся в его плечо руку, дождался, пока Блейк поймет намек и разожмет пальцы, только после этого перевел взгляд на него и отозвался:       — Столовая закрывается. Хотелось бы успеть.       Свежий глубокий порез с минимум пятью швами, наискосок через бровь к щеке в веснушках — это новенькое. Наверное, последний двухнедельный поход в Полис, из которого они вчера вернулись, был не самым спокойным.       Они все так часто вляпывались в драки, получали раны и посерьезнее, в том числе и друг от друга, что вообще оно внимания не стоило. Но так же и глаз можно было потерять! Невольно Мерфи подумалось, что если бы он во время вот этого боя был рядом с Беллами, может, того не пришлось бы зашивать.       — ...А что, когда дают горячую воду, ты стесняешься, что ли?       Вот привязался.       — Ты меня специально искал, чтобы лекцию о горячей воде прочитать? — спросил Мерфи, которому надоело терять время и выслушивать идиотские вопросы. — А когда я в столовую за ужином опоздаю из-за тебя, прочтешь лекцию о правильном своевременном питании?       Беллами озадаченно смотрел из-под своей спутанной челки — как он вообще хоть что-то за ней видит? — и молчал.       — Все, босс? Можно, я пойду?       — Ты что, только работу закончил? — наконец выдал очередной вопрос Беллами, заставив Мерфи закатить глаза. — Я тебя вчера вечером тоже не видел в столовой... вы же меняться должны по сменам, почему ты два дня подряд до ночи-то?       — Блин, Блейк, занимайся своими охранниками, а? Можно, я сам разберусь, когда мне что делать? У тебя есть претензии по работе очистной? Нет? Ну и вали дальше, дай пройти, я жрать хочу!              Злился Мерфи не на Беллами. Тот не был виноват, что Торман свалил, а на замену никого не нашли. И в том, что Мерфи остался пахать один, а не пошел добиваться напарника дальше и выше — тоже не был виноват. Беллами и не должен обеспечивать Мерфи жизнь, у него полно других проблем, от него многое зависит, и вот этот новенький шрам на брови он заработал не в глупой драчке, а потому что выполнял свою работу. И теперь еще чужой интересуется. Злиться на него Мерфи не мог никак, не мог и не хотел. Злился он на себя. На то, что был готов сейчас купиться на этот полный искреннего изумления взгляд, готов был поверить, что Блейка и правда беспокоит, что с ним происходит, и главное — на то, что нестерпимо хотелось рассказать, чтобы ощутить, что хоть кому-то не все равно. Что Беллами действительно не все равно.       Но все это ерунда. Тот сейчас пойдет дальше и забудет об этой встрече. Ну и правильно, у него свои дела, у Мерфи свои. Так и надо. А жаловаться — до этого Мерфи не опустится. Все свои проблемы он решит сам, как всегда. Да и какие это проблемы... Просто устал.              — Ты что, один работаешь? — Пройти Беллами так и не давал, словно не слышал, что ему сказали, а пробиваться силой Мерфи не хотел — и потому, что задеть недавно наложенные швы опасался, и потому что вообще не хотел драться. Не сейчас и не с ним. — А где твой сменщик? Ты у Спенсера был? Мерфи!       А вот он силу применить не боялся — тряхнул за плечи так, что Мерфи даже не сразу сообразил сбросить его руки и разозлиться.       — Да был я у Спенсера! Сказал — найдет. Что мне за ним теперь, хвостом ходить и ныть постоянно? Найдет — пришлет. Все, я могу идти?       Беллами отступил со странным выражением лица. Задумался.       — И не лезь, понял? — бросил Мерфи напоследок, чтобы сбить эту непонятную задумчивость. — Занимайся дальше нашей драгоценной принцессой и ее охраной!       Он наконец прошел мимо застывшего Беллами, направился в столовую, ускоряя шаг, и не оборачивался, хотя очень хотелось. Казалось, обернется — и увидит, как тот стоит на месте и смотрит ему вслед. Только фигня это все, чего ему смотреть-то, все уже разглядел. Наверняка уже ушел и забыл об их встрече. Было бы ему о ком думать.              Но ночью, уже на лежанке, укутавшись во все, до чего дотянулся, Мерфи вдруг вспомнил, что Беллами спросил про вчера. Они с Кларк и отрядом охраны вернулись из дипломатической миссии вчера вечером, Блейка вообще только из медчасти выпустили, наверняка там не только бровь была на ремонте... он после всего этого пришел в столовую — и искал там Мерфи? Зачем? Хотел бы чего-то — сказал бы сейчас. Выходит, просто не нашел и что? Взволновался? О нем? Злость на эти дурацкие, обнадеживающие непонятно чем мысли снова поднялась изнутри, заставив скрипнуть зубами, но лупить кулаками по стенкам не стоило — развалятся. Поэтому Мерфи постарался забить на все глупости и позволить себе заснуть, ведь завтрашний подъем никто не отменял.              ***       Он успел забыть об этом разговоре, но через пару дней Беллами сам пришел утром на очистную и привел с собой Джаспера.       — Вот твой новый напарник, — сказал он, все так же исподлобья глядя на Мерфи, застывшего у приемника в свежевыпачканных полиэтиленовых перчатках на растопыренных руках. — Пару дней поучи его, а потом переходите на две смены, нечего тут надрываться в одиночку.       — Чем ты его сюда заманил? — нашел, наконец, голос Мерфи. — Пообещал ежевечерний стакан самогона?       — Нет, попросил помочь, — спокойно ответил Беллами. — Пока Спенсер ищет постоянного работника. Я завтра опять ухожу... постарайся не выжить его раньше времени.       «Я завтра ухожу и не смогу тебя проконтролировать», — услышал Мерфи.       Джаспер молча смотрел в упор, и ему вдруг стало неловко.       — Спасибо, — искренне сказал он обоим, почти обжегся о радостную улыбку Беллами и кивнул потенциальному сменщику: — Ладно, заходи. Покажу, где тут что.              Джасперу, как и следовало ожидать, на станции не понравилось. В отличие от Мерфи, который как-то сразу нашел для себя в этой работе смысл, он воспринял свое новое назначение как ссылку и наказание. Видимо, когда он соглашался, не до конца представлял — на что, или это сработал дар убеждения Беллами Блейка, но реальность оказалась сильнее. Мерфи чувствовал, что виноватым в этой неприятной ситуации Джаспер почему-то считает его. Не удивительно, хотя и надоело смертельно — почему для всех всегда виноват именно он? В любом случае, то, как огрызался Джаспер, как начал опаздывать, совсем как Марк, то, как не пришел однажды, и даже не удосужился придумать оправдания, — все это надоело Мерфи уже на пятый день, и он в свойственной ему манере попросил Джаспера уйти и забыть, что он что-то там обещал Блейку, а если что — валить все на мерзавца Мерфи, который не ценит добра.       — От тебя проблем больше, чем пользы, — сказал он, когда тот пришел на смену на час позже, чем было нужно. — Мне проще самому все сделать, чем потом подчищать за тобой и выслушивать матюки от фермеров.       — Замечательно, — фыркнул Джаспер. — Копайся в дерьме сам.              Мерфи не думал, что в ближайшее время увидит Джаспера снова. Однако тот объявился спустя четверо суток, вечером, когда все остальные работу уже закончили, а ему предстояло еще пару часов подежурить, пока большая часть колонистов не отправится спать. Так можно было выгадать часок утром — вечером и утром приемник забивался быстрее всего, но если поздно вечером выгрести его подчистую, то места хватало, пока Мерфи не приходил утром, даже задерживаясь.              — Вкалываешь?       Он вздрогнул от неожиданности, потому что тут вообще редко появлялись люди, а уж к вечеру после работы вообще мало кому могло прийти в голову посещать это не самое благоухающее место. Однако Джаспера узнал по голосу, и не стал отвлекаться от сложного процесса — в приемник упал очередной брикет. Упаковывать их давно перестали, это в космосе была важна герметичность, а тут и необходимости нет, и дополнительная экономия материалов... хоть вилами навоз ковыряй, как в прежние времена на фермах и делали. Но отжатые спрессованные брикеты от приемника до тележки можно было и руками таскать, даже вилы ни к чему, заморачиваться с их транспортировкой и не стали, у инженеров были более важные задачи. Пока тут справляются без особой механизации — и хорошо.       Осторожно переложив скользкий — воду удаляли только частично, опять же, необходимости больше в этом не было — груз в уже почти заполненную тележку, Мерфи ополоснул в ведре с водой и стянул грязные перчатки, и только после этого повернулся, с трудом сдерживая раздражение. Однако он не успел даже рта раскрыть, как его с двух сторон за руки снесли к стене и крепко прижали, и ноги тоже — видимо, понимали, что иначе его просто так не удержишь. От нежданных гостей несло самогоном и чем-то съедобным, видимо, закусывали хорошо.              Джаспер пришел не один, а за гудением автомата приемника Мерфи шагов не расслышал, и им удалось застать его врасплох. Да и не ждал он нападения, давно расслабился, привык, что все эти детские разборки остались в прошлом, а землян в Аркадии точно не бывает. Но не подумал, что пока среди колонистов есть инфантилы, будут и разборки. Пару раз дернувшись, он понял, что это бесполезно, оставалось только замереть и ждать или объяснений, или момента, когда можно будет вырваться без них.       — Мне за тебя двое суток нарядов впаяли, — сообщил Джаспер и подошел ближе, тоже источая запах алкоголя, перебивающий естественный аромат очистной. — Я, конечно, сказал, что ты сам меня прогнал, но все равно — типа тунеядец...       — А при чем тут я? Ты сам работать не хотел.       — Я два дня там подсобки мыл!       — Расскажи мне, как это было тяжело, — не удержался он. — Я тебе посочувствую.       Джаспер подошел почти вплотную. А вот теперь он начал заводиться. Ну как всегда, на кого ж еще злиться, если под руками, в буквальном смысле, есть Джон Мерфи.       — Я б тебе врезал, — сказал он, и Мерфи отвернулся бы, если бы не то, что спиртным несло от всех троих, некуда отворачиваться, и то, что нападающим врагам он привык смотреть в глаза, если уж пришлось драться. Дракой это не назовешь, но взгляд отводить он не будет.       — Давай, поделись горем, не стесняйся. Ты ж для этого пришел с компанией?       — Да после тебя и так отмываться придется, еще не хватало руки пачкать.       — Тогда зачем пришел? — Чем спокойнее говорил Мерфи, тем сильнее его придавливали к стене и тем больше раздражался Джаспер. — Пожаловаться?       Тот огляделся, словно искал подсказку. И нашел.       — Нет, я подумал, что справедливо будет, если ты тоже что-нибудь помоешь, — ухмыльнулся он, направляясь к тележке.       Мерфи дернулся рефлекторно, хоть это и было заведомо бесполезно, как и говорить что-либо.       — А помнишь, как ты над ребятами у челнока глумился? — внезапно спросил Джаспер, надевая перчатки, которые бросил пять дней назад чуть что не в лицо Мерфи, и ухватился за ручки, раскачивая тележку. — Думаю, это действительно будет справедливо, что теперь и над тобой кто-нибудь поприкалывается.       «Прикол» Мерфи оценил. Чтобы соскрести содержимое тележки со стен и пола, понадобится не один час.              Прежде, чем отпустить его, руки все-таки «испачкали», и, пока он ловил воздух ртом, не в состоянии разогнуться от закрученного маленького смерча боли в солнечном сплетении, все трое ушли, брезгливо перешагивая раскиданное по полу.       — Это тебе за Коннора с Майлзом, — сказал от двери Джаспер, и в его плывущем голосе Мерфи услышал удовлетворение. — Ну и за то, как ты нас с Беллами чуть не грохнул. И за мои наряды! Приятно поработать!       Можно было догнать народного мстителя, как только он снова смог дышать и двигаться, и отметелить его, как в добрые старые времена Мерфи расправлялся со всеми своими обидчиками. Только сейчас в нем не было той азартной злости, что раньше, не было и джасперовского хмельного угара. Не было желания отвечать на старые обвинения, в которых смысла уже давно не осталось. Его словно выключили. Он не видел в том, что сейчас случилось, ни трагедии, ни вообще хоть какой-то значимости, ни справедливости. В произошедшем были только пьяная злость и хорошая память обиженного на жизнь пацана. И еще совершенно точно были пара-тройка часов работы, что важнее.              Конечно, девочка Элен не стала ждать лишние три часа, пока он изволил закончить очистку фильтров, уборку и принял «ванну». Под душем пришлось отскребаться несколько дольше чем всегда, и то, кажется, плохо помогло — так он ни разу не пачкался, как сегодня, пару раз поскользнувшись во время уборки. Только замерз вконец, и вместо привычного уже прилива бодрости после душевой ощущал только зябкую противную дрожь, которую никак не удавалось усмирить. Голод все-таки загнал Мерфи к столовой, хотя умом он понимал, что это бесполезно. Разумеется, его встретила запертая дверь. Начавшийся пока еще мелкий дождь не добавил хорошего настроения, и он решил идти спать, завтра за завтраком наверстает. Первый раз, что ли.